больше не мыслю своей жизни. Она судорожно, со всхлипом втянула воздух. И тут ее собственная броня, которую она так отчаянно держала весь этот разговор, окончательно распалась. Фейт порывисто подалась ко мне, и ее руки взметнулись вверх, отчаянно обвиваясь вокруг моих плеч. Она уткнулась лицом мне в шею, и я почувствовал, как горячие, неудержимые слезы пропитывают ткань моей рубашки. — Ты... ты правда мне веришь? — прорыдала она, судорожно цепляясь за меня. — И не оттолкнешь меня теперь, когда узнал правду? Я решительно обхватил ее, притягивая к себе с такой силой, чтобы у нее не осталось ни малейшего сомнения. — Никогда, — хрипло выдохнул я прямо в ее растрепанные волосы. Фейт прерывисто вздохнула, прижимаясь ко мне еще теснее. — Когда Кристоф похитил меня... когда я поняла, к чему всё идет, — ее голос дрожал, срываясь от слез, — я боялась лишь одного. Я до смерти боялась, что у меня больше не будет возможности сказать тебе, какой ты замечательный. Что я так и не успела произнести самое главное... Я люблю тебя, Натаниэль. От этих искренних, выстраданных слов мое сердце болезненно сжалось. Меня захлестнула волна нежности, от которой перехватило дыхание. Не в силах больше произнести ни звука, я закрыл глаза и прижал ее к себе, впитывая каждую секунду этого немыслимого, отвоеванного у самой смерти счастья. Эпилог Бальный зал лондонского особняка утопал в сиянии сотен свечей. В воздухе витал аромат дорогих духов, шуршал шелк роскошных платьев, а легкая, игривая музыка струнного квартета смешивалась с гулом беззаботных светских бесед. Чопорные аристократы, привлеченные древним титулом семьи жениха, негласным покровительством моего мужа и, чего уж греха таить, баснословными тратами отца Фейт на торжество, охотно заполнили зал. Наблюдая за тем, с каким обожанием Кайл смотрит на свою юную жену, я не могла сдержать теплой улыбки. Я сидела в удобном кресле у стены, положив обе руки на серебряный набалдашник изящной трости. Она стала моей постоянной спутницей. Чудес не бывает, и травма позвоночника не прошла бесследно, не позволив мне вернуть прежнюю легкую поступь. Но для меня эта трость была не символом слабости, а знаком моей главной победы — я снова могла ходить. Мой взгляд скользнул по залу и остановился на Эдмунде. Он стоял у колонны и немного неловко, одной лишь левой рукой, подавал бокал с лимонадом Норе. Правая рука деверя так и не восстановила полную подвижность после ранения, навсегда оставшись полусогнутой. Когда с Норы сняли все обвинения, признав ее не