Мне нечего было ответить. Не сейчас. Пусть выговорится. Любые слова сейчас как горсть песка, брошенная в океан — ничтожны по сравнению с её пережитыми чувствами.

— А потом, — продолжает она, и вот тут в её голосе проступил холодный, отточенный клинок, — буквально вчера на банкете в Константиновском дворце юная девочка в алом мундире встала перед всем Петербургом. Перед нашим императором. Перед всем высшим светом. Передо мной. — Фиолетовые глаза впились в мои. — И назвала тебя «моим». Перед всем миром, представляешь.

Удар.

Не физический. От физического я бы уклонился. От этого — некуда.

Изабелла. Значит заявила права? Публично? При Корнелии. При всех. Вот тебе и Кнопка, Саня. Утёрла тебе нос.

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что любое слово сейчас прозвучит как оправдание.

Корнелия смотрит. Ждёт. Не ответа, по типу «я тут не при чём». Не объяснения, как так вышло, а моей позиции. Она хочет знать не «почему», а «что дальше».

Что ж, дам ей то, что она заслужила. Правду. Всю и целиком.

— Изабелла считает меня «своим» по праву Меча. Помимо этого, я спас ей жизнь. Она молода, сильна, упряма. Но, давай учтём, что я не обязан контролировать её действия. — всё это говорю ровно, без тени смущения и добавляю. — Фрея и Ингрид, кстати, тоже здесь, в Петербурге. И обе по-своему важны для меня. Что до Аннабель, она всегда будет рядом. Такова моя жизнь, Корнелия. Грязная, нелепая, запутанная. Не хочу делать вид, что она другая.

Вот так. Всё на столе. Все карты вскрыты. Бывший генерал-любовница, юная королева Британии с претензиями, две северянки с незакрытыми гештальтами. Полный набор.

Тишина.

Самая длинная в моей жизни. Длиннее, чем девять лет спячки.

Корнелия медленно откинулась в кресле.

— В нашем мире, — произносит она тоном, от которого даже я ощутил холодок, — сильный практик берёт столько жён, сколько может удержать. Это не новость для меня. Мой дед имел троих, прадед — пятерых. — Пауза. — Вопрос не в том, сколько у тебя женщин, Александр. — Она наклонила голову. Волосы скользнули по плечу. — Вопрос в том — к кому ты пришёл первым.

Вот он момент, тот самый женский намёк, по типу «кто я для тебя?». И я мог бы соврать. Мог бы сказать красивое «к тебе», и это было бы полуправдой. Потому что да, она — первая, к кому я пришёл ночью, один, через крышу. Но не первая, к кому я поехал. Но врать я не люблю, только не близким.

— Я заехал к Белому Клыку по дороге, — говорю как есть. — Фреи и Ингрид не было.

Она безотрывно смотрела мне в глаза.

— Но первая дверь, в которую я постучал ночью, твоя, Корнелия. Не Фреи. Не Ингрид. Не чья-то ещё. Потому что обещал.