Сев на диван, я аккуратно разорвал листок на две части и написал: «Игорь, что бы я сегодня ни сделал, не обращай внимания и всем скажи, это не я. Заранее прошу прощения». И вообще, с чего мне перед ними отчитываться? Это они должны быть мне до конца дней благодарными, я им в одно лицо по пятьсот тысяч заработал. Хм… Справедливо было бы взять процент с каждого, так ведь не то что не дадут, даже не признают, что обязаны мне.

Подавив желание разорвать записку, я отправился в номер Денисова, постучал. Он открыл, смерил меня взглядом, развернул протянутый листок, прочитал и спросил:

— Что сегодня?

— Сегодня я моральный урод. Следи, чтобы кого-нибудь не прибил. — Я протянул ему телефон. — Забери, пожалуйста, и отдай только завтра, что бы я ни говорил, какие аргументы бы ни приводил.

— У меня дети, не хочется, чтобы ты свернул мне шею, когда я попытаюсь тебе помешать.

— Я могу, да, — кивнул я, сунул ему телефон и удалился.

На завтраке мне не понравилось, что для меня не забронировали лучшее место — я ведь больше всех отличился. И вообще, на меня не обращают внимания, когда на руках носить должны.

Автобус, на котором нас везли в аэропорт, был отвратительным — колени упирались в кресло, стоящее впереди.

Марокко взял микрофон и рассказал, что будет дальше: в Москве нас сперва везут в спорткомплекс, потом развозят по домам на такси — чтобы фанаты не затискали насмерть, и ночь все проводят с семьями; завтра утром в девять — раздача слонов, встреча с партийными лидерами, потом — пресс-конференция, но нам надлежит явиться в восемь, дабы подготовиться. Кто опоздает или не придет, тот лишится премии.

В аэропорту каждого обыскивали минут по десять, так и подмывало сказать, что они — ничтожества, не понимающие, с кем имеют дело. Неужели «Динамо» пригласили для того, чтобы вот так мариновать? Где гостеприимство?

Я старался ни с кем не разговаривать, но с ужасом отмечал, что с каждой минутой все тише звучал голос здравого смысла. Только бы он не смолк окончательно, когда мы приземлимся! Я забьюсь в свою квартирку и буду молчать, пока не засну. Или в самолете попытаться поспать, авось поможет?

Так я и сделал. Немного посмотрел на Глазго сверху, простился с городом, закрыл глаза и принялся считать. Помню, что досчитал до пятисот, а потом вырубился. Проснулся, когда стюардесса просила пристегнуть ремни перед посадкой, и с радостью обнаружил, что я — все еще уверенный и знающий себе цену мужчина, а не слизняк, которым был еще вчера.

В Шереметьево наш спецборт встречали: едва подали трап, к самолету хлынула толпа телевизионщиков, журналистов и просто высокопоставленных зевак обоих полов, желающих приобщиться к великому. Хлынула — и разбилась о живое оцепление ОМОНа, обтекла его. Выходили мы в бело-голубой форме, чтобы было видно: это герои-футболисты, а не какие-то черти непонятные.