Несущая нас машина чуть повернула, и я увидел его лицо чуть ближе.

Внутри что-то шелохнулось…

Я прищурился, подался вперед, вглядываясь в не скрытую маской нижнюю часть лица. Превосходно переданная скульптором и доработанная до шедевральности дождями и ветром щетина, обычный подбородок и рот… вот его рот и привлек меня внимания. Эти жесткие складки у рта, чуть опущенные уголки плотно сжатых губ… этот человек действительно выглядел разочарованным. Причем разочарованным сразу во всех и вся. И да — чем-то он мне знаком.

Откинувшись обратно на спинку кресло, я взглянул на смотрящую на меня эльфийку:

— Что?

— Да так. — пожала она плечами. — Ожидала какого-нибудь эффекта.

— Памятник. — равнодушно буркнул я. — Когда-нибудь упадет. Нам вон туда?

— Нам туда. — подтвердила девушка.

Девушка… молодая только внешне, хотя прожила уже долгую спокойную жизнь, наполненную достатком и не лишенную уверенности в завтрашнем дне.

— Уверенность в завтрашнем дне. — задумчиво повторил я вслух.

— Ты не про меня и всех Высших сразу? — поинтересовалась умная старушка с внешностью модели.

— А ты как думаешь?

— А я думаю, что это проклятье.

— Ты про что?

— Про самосознание. Про понимание происходящего вокруг. Про осознание того, что у нас ни у кого нет будущего. Что грядет новый конец света. Я ведь на самом деле порой задумываюсь о том, чтобы пойти на стирание памяти и отправиться беспамятной крестьянской навстречу пусть куда менее долгой, но при этом куда более беззаботной жизни. Они счастливы, Оди, — все эти добросы, этносы и даже добровольно низшие. Они по-своему счастливы — потому что не видят грядущей агонии приютившего их мира. А я вижу. И вижу отчетливо. И понимаю, что вместе с моим бессмертием у меня все шансы лет так через тридцать-сорок встретить новый Армагеддон, сидя на террасе, попивая апельсиновый сок и глядя в бегущую на меня огненную стену… и знаешь что? Умирать не страшно. В жопу смерть! Не хотелось бы, конечно, но это не страшно. А вот год за годом ждать неизбежного конца мира… вот это по-настоящему страшно!

— Тридцать-сорок лет? Прямо так хреново все?

— Хуже, чем хреново, гоблин. С каждым годом красные цифры ускоряют свой бег. Мы — люди — снова пожираем наш новый маленький мирок. Мы будто крысы, засевшие в головке сыра… умеем только жрать и срать. И без обид. Все мои слова относятся к Высшим. Потому я и смотрела на тебя во время облета памятника. — эльфийка подалась ко мне, заглянула в глаза: — Может, ты — это он? Не дай Мать такого, конечно, но может, ты — это все же он?

— Я? — рассмеялся я. — Создатель? Чушь! Я не умею созидать. Я умею уничтожать. Обращать в прах. Умею мучить и выдавливать все соки.