— В августе, около Малых Вежей, С старым Мазаем я бил дупелей. — глядя в трескучее пламя, произнесла Исфирь.

— Кто такой Мазай? — поинтересовался я.

— Литературный персонаж. Осужденный и запрещенный.

— Не понял. — признался я.

— Что ты помнишь о прошлом мире, командир Оди? О старом мире, откуда мы все сюда явились.

— У меня в голове мешанина обрывков.

— Как и у меня. Наркотики?

— Да.

— Вот-вот… одно воспоминание в моей старой голове особо яркое. В нем, я, молодая, серьезная, строго одетая, стою перед сидящими передо мной заслуженными учителями литературы, собранными со множества школ и свезенными сюда для прослушивания моей лекции. Лекции о тех произведениях и авторах, что с этого момента запрещены для чтения в школах как некорректные. А под словом «некорректные» в те далекие времена понималось очень многое — расизм, сексизм и так далее. И произведение «Дедушка Мазай и зайцы» было одним из тех, что попало под запрет. В этом поэтическом добром произведении рассказывается о том, как старый охотник Мазай во время гибельного половодья собирает чудом спасшихся зайцев — с плавающих стволов, с островков. Он собирает зайцев в свою лодку, после чего подводит ее к берегу и выпускает спасенных зверей на свободу. Часть зайцев, что особо сильно замерзла, он отогревает у себя дома и выпускает позднее. Такой вот бескорыстный поступок доброго человека.

— Ага… и почему произведение было запрещено?

— Потому что Мазай спасал зайцев. — грустно улыбнулась Исфирь.

— И?

— Он спасал только зайцев, понимаешь? Исключительно зайцев. А ведь не может же быть, что во время половодья в тяжелом положении не оказались и другие звери тоже. Лисы, к примеру. Нелетающие птицы. Может, и волки. Но Мазай проявил расизм, спася только и только зайцев. Остальных зверей он бросил на произвол судьбы и спокойно вернулся домой в тепло.

— А может, других зверей и не было?

— Об этом в произведении не упомянуто. И потому можно смело предполагать, что другие звери были. Но их Мазай спасать не захотел. И потому это произведение нельзя давать для чтения детям.

— К чему эта история?

— Вы — зайцы. А мы — нет. — снова улыбнулась Исфирь и по ее искаженному внутренней болью лицу я понял, что эта история про старика и зайцев была озвучена не просто так. Есть какие-то прямые ассоциации. Поэтому я просто кивнул, поощряя ее продолжать:

— Мы — не зайцы. — повторила старуха. — Мы… никому не нужные твари. Забытое направление. Закрытая отдушина. Заброшенный мир чудесных аттракционов. Затерянный в забвении мир приключений.

Я молчал, внимательно слушая каждое слово. Как и Рэк, что сидел с третьей стороны костра, лениво ковыряя ложкой банку тушенки «Бункерснаб».