Так не пойдет, Савва Лукич. Со всем уважением к твоим заслугам, но кто ты такой, чтобы детей наших убивать? Богом себя возомнил?

Тогда же от Саввы ушла жена — забрав всех оставшихся шестерых детей, а перед этим устроив ему грандиозную истерику. Мать всегда мать. Ей свое чадо милее. Так что она, забив на то, что все жизни ценны и равнозначны, истерично орала, что даже пять автобусов с детишками черни никак не могут быть равноценны жизни ее миленького старшенького. И что в таких случаях не своих детей убивать надо, а ситуацию в темпе разруливать, не жалея денежных пачек, чтобы заткнуть ими недовольные громкие рты. Заплатили бы крестьянам! А те бы новых наплодили! А их сын остался бы жив — отдали бы в дорогую клинику на реабилитацию, прошел бы длительный курс, а как быдло деревенское чуток остынет — покаялся бы публично пред народом! И все! Все довольны! Зачем сына убил⁈ Может, и нас заодно порешишь⁈

Семью Савва Лукич любил. Он всегда был как раз из тех правильных мужиков, что четко и твердо знали — семья важней всего и всех! Друзья, коллеги, прочие знакомства — все временно. А семья навсегда! Поэтому уход семьи надломил матерого помещика. И вместо того, чтобы как-то контролировать набухающую подобно гнойному нарыву ситуацию, он засел дома как в берлоге и беспробудно пил.

Вот тут я и прибыл, неторопливо шагая по дорожке.

Распахнутые ворота — многослойная сталь, скрытая деревом — я миновал беспрепятственно. Савва Лукич ждал меня. Причина ожидания — в коротком нашем диалоге я пообещал ему не только вернуть семью, а заодно решить все прочие его мелкие терки с озлобленными помещиками, но и сделать так, чтобы его любимая семья раз и навсегда забыла о произошедшем и снова полюбила главу семейства. Это бухого Савву Лукича и подкупило.

Молчаливый служащий в деревенской рубахе провел меня до нужной дубовой лестницы, и я поднялся в трапезную, где за пустым обеденным столом восседал мрачный Савва Лукич. По обе стороны от него лежало два огромных бурых медведя. Мишки спали. И не спали. Я четко ощутил, что они заметили мое появление.

— С чем пожаловал, гость дорогой? — вздымая лобастую голову, мрачно спросил помещик.

— Обмен. — улыбнулся я, без приглашения усаживаясь напротив хозяина, сидящего во главе длинного стола.

— Ты сел на место моего сына. Саввы Джуниора.

— Джуниор помер. — пожал я плечами. — Да и речь не о нем.

— Ты предложил невозможное… Василисушка меня не простит,… и дети не простят…

— Не простят. — кивнул я. — Если будут помнить — не простят никогда. Даже если и примиритесь спустя время, темная обида останется в семье навсегда.