— Ни одного. — медленно кивнул я.

Значит, «главного» задания, что сейчас висит у меня в статусе, эльфы не видят. Хорошо…

— А награды за прошлые задания?

— Это всегда сокрыто. — покачала головой Диля. — Награды за задания — всегда личное. Чтобы никто не мог позавидовать или, наоборот, посмеяться. Что Мать дарует — свято и лично.

— Запутанно. — поморщился я. — И странно.

— Пусть так. Но это одно из табу. Да плевать на твои награды за выполненные задания. Главное — это список свершенного во благо мира. А что еще главнее — кто ты такой? Тебя нет!

— А ты кто?

— Я? Рождена Высшей. Вот можно сказать, и вся биография… дважды была Шутом. Ни разу не была Ферзем. Рождена в семье Принимающего Решения. Единственный ребенок. С отличием закончила все учебные заведения — аж саму тошнит от этих успехов. Не имею постоянного партнера для сексуальных утех.

— Ферзь… А это кто? Речь ведь не о шахматах.

— Ферзь — противоположность шута. Шут — раздражитель. Ферзь — вершитель. Его голос равен голосам десяти Высших. А это много, учитывая, что всегда всего сотня Высших Принимающих Решения. Кто ты такой, гоблин Оди? Тебя не существует. А любой запрос, касательно твоего прошлого до стирания памяти, возвращается с пометкой, что эту информацию могут предоставить только в Башне.

— Башня?

— Ты кто?

— У меня стерта память. — напомнил я. — Про это отмечено?

— Да. Это начало начал твоих жизненных записей. Первая пометка без привязок к датам — что уже нарушение! — о том, что у тебя была стерта память, проведена ампутация, после чего ты был помещен в хладный сон. Затем первая дата — твое пробуждение в Низшем Мире. Потом первое задание — сбор серой слизи…

— Рожден для сбора слизи. — усмехнулся я и пододвинулся, давая трактирщику поставить поднос на стол.

— Судя по документам — так и есть. Ты низший, рожденный для сбора слизи, чистки столов, мойки пола. И ты делал все это.

— Делал. Каждый день надо что-то жрать.

— Не рассказывай мне всякой хрени! — она с особым вкусом произнесла эти слова, причем ее мягкие обворожительные интонации бесследно исчезли. Передо мной сидела красивая циничная баба с задорно топорщащимися сквозь еще мокрую ткань футболки сосками и зло поблескивающими огромными глазами.

Схватив кусок хлеба, она макнула его в густую дымящуюся гороховую похлебку, подавшись вперед, откусила здоровенный кусок и испустила долгий блаженный стон. Я не мешал ей насыщаться нормальной едой — смузи и алый фрукты сезона? Ну нахрен… — сам занявшись тем же самым. Но я действовал более профессионально, первым делом натерев горбушку хлеба чесноком.