Но однажды нашла-таки коса на камень. В один недобрый для себя и окружающих вечер пресыщенный удовольствиями Антон возжаждал экзотики в виде девушки-калмычки, которая попалась его компании по пути из одной ресторации в другую. Девчонка была самая что ни на есть обычная — звали ее Ногала, само собой, комсомолка, днем на заводе «Серп и молот» работала, а вечером личную культуру повышала, записавшись в состав одной из «синеблузных» групп, где в компании с другой «комсой» бичевала пережитки царского строя и вновь нарождающуюся буржуазию острым словом.

Слово «нет» нэпманский сынок не то что не понимал, а попросту не знал, потому, когда Ногала сначала в шутку, а после уже всерьез ему отказала в любви и понимании, ее просто скрутили и отвезли за Калужскую заставу, в село Троицкое-Коньково, где у папаши Славутина имелся за бесценок приобретенный огромный яблоневый сад с пролагающимся к нему старым домом. Вот в нем-то бедняжку Ногалу и разложили на кровати, без суеты и спешки.

Ну а наутро, пока похмельные насильники храпели, калмычка повесилась на одной из яблонь, будучи не в состоянии понять и принять случившееся.

Проспавшись, гуляки обнаружили в саду труп, но ни паники, ни сожаления по этому поводу не испытали, сочтя, что так оно еще лучше получилось. Почему? Нытье девкино по утраченной невинности слушать не придется, плюс опять же удобно. Договариваться не нужно, потому как мертвячке деньги не нужны. После завернули тело в какой-то старый ковер, запихнули туда же пару камней поувесистее, утопили это дело в полноводном, по-осеннему дождливому времени Коньковском ручье, да и поехали в Москву похмеляться.

И все бы ничего, да вот только через три недели там же, в папашином саду, был обнаружен труп Антона Славутина с повреждениями, перечисленными в протоколе. И вот здесь тогдашним сотрудникам отдела свезло куда сильнее, чем старшему лейтенанту Никитской через сорок лет и лейтенанту Ровнину через восемьдесят. Штука в том, что тогдашний начальник отдела Ардов, мужик тертый, коммунист с дореволюционным стажем, бывший политкаторжанин, а после красный командир, в Калмыкии прожил года три до Октября, а после там еще и советскую власть устанавливал. Потому он, лишь услышав про то, как именно нэпманский сынок смерть принял и что у него во рту волосы скрученные нашли, сразу сказал:

— Шулмы работа. Причем старой и очень опытной. Только, ребятки, просто так они не убивают, причина должна быть.

После этих слов сотрудники притащили в отдел двух приятелей покойного Антона, где очень коротко, но при этом крайне убедительно посоветовали им рассказать, не обижали ли они в последнее время какого калмыка или калмычку. Те, конечно, пробовали юлить, но в двадцатые способов узнать правду у особо несговорчивых свидетелей у сотрудников милиции было куда больше, чем в более позднее время. И времена были попроще, и про службу внутренней безопасности еще никто слыхом не слыхал.