Посторонившись, отец впустил меня в провонявшую куревом, перегаром и ссаньем прихожую, которая выглядела хуже, чем даже бичарские притоны в заброшенных домах. И как только за моей спиной закрылась дверь, так сразу же моя рука метнулась вперед, обхватывая тощую шейку алкоголика.

— А-а-х-х-х-ы-ы…

Отец захрипел и забился, порываясь вырваться. Правда, без особого успеха. И когда до алкаша дошло, что таким макаром хрен у него получится освободиться, то он наотмашь махнул рукой, метя мне в лицо. Двигался папаша медленно и вяло, так что увернуться для меня не составило никакого труда. Сжав пальцы на горле бухаря посильнее, я резко дернул его на себя, а потом с силой впечатал хребтом в стену, выбивая воздух из легких.

— Ху-у-у-у-х-х… — сипло выдохнул он и попытался сползти вниз.

Но я держал крепко.

Чужие извращенные алкогольными парами эмоции, щедро приправленные испугом и злостью, смрадными волнами окатывали мой дар. Ощущение было такое, словно меня с головой окунули в деревенский сортир, да еще и рот раскрыть заставили. Тьфу, мерзость!

— Слушай внимательно, отрыжка бомжацкая, — прохрипел я, борясь с величайшим искушением размазать этого вонючего клопа тонким слоем прямо по обосранному полу. — Если ты еще раз тронешь мать хотя бы пальцем, я тебя…

Договорить я не успел, потому что с кухни, топоча и спотыкаясь друг об друга, выползла еще пара поддатых маргиналов.

— Ёп, Тёмыч, че за х…? — с трудом справляясь с заплетающимся языком проблеял первый.

— А это еще чё за х… х… ик! За хрен⁈ — вторил ему собутыльник. — А ну-ка, убери грабли от него!

Вот, блин, свидетели… как же некстати…

— Муж-ж-жики-и, — жалобно просипел отец, — спасайте! Щас он меня… ай!

— Хлебало завали, черт пьяный! — цыкнул я на него для убедительности снова прикладывая горбом об стенку. — А вы оба, в туман свалили, а то я и вас тут опрокину!

— У-у, падла, ну щас мы тебе…

Пара алкашей поскакала кривым галопом на кухню, но вот только не для того, чтоб спрятаться. Судя по грохоту распахиваемых ящиков и металлическому звону, эти два додика всерьез против меня вооружались.

— Я на тебя заяву накатаю, — заскулил в моей хватке папаша, кое-как потирая отшибленную спину.

— А что такое? — зло процедил я, наклоняясь почти в упор к его роже. — Я думал, ты любишь драться! Или ты только против женщины смелый, гнида⁈

— Ай-ай… хана тебе, щенок! — в голосе пьяницы вдруг прорезалась та самая алкогольная удаль, которой он меня все детство третировал. Та, которую я презирал всеми фибрами своей мальчишеской души и которую мечтал забить туда, откуда она изрыгалась. Прямо в его вонючую пасть…