«О, а вот и моя чудесная пассивка! Радует!»
Удивление исказило его лицо, сменившись новым приступом ярости. Он снова попытался ударить, но это было уже бесполезно. Его движения стали замедленными, неуклюжими. Я просто схватил его за запястье — легко, без видимых усилий. Кости хрустнули.
Его глаза расширились от непонимания, а затем — от ужаса. Он смотрел на свою, казалось бы, ещё функционирующую руку.
— Больно? — спросил и начал выкручивать конечность.
Не сильно, не резко, но так, чтобы он почувствовал, что его вторая рука, как и первая, подчиняется теперь мне. Лёгкий хруст — и его предплечье неестественно выгнулось. Он закричал, но звук вышел слабым, сиплым. Я оттолкнул его, и он упал на колено. Сияние вокруг Баранова окончательно погасло.
Он смотрел на меня, не в силах поверить в происходящее. Его благородство, его ранг, его магия — всё это оказалось бессильным против меня. Он видел во мне не просто Войнова, а нечто большее, нечто, что превосходило его понимание.
Я подошёл к нему — медленно, давая ему время осознать свой проигрыш. Он попытался подняться, но его ноги не слушались. Он был полностью сломлен. Я схватил его за горло — легко, словно поднимая игрушку.
Его тело забилось в агонии, но я держал крепко. Я поднял его над полом, его ноги болтались в воздухе. Наши взгляды встретились. В его глазах всё ещё теплился слабый огонёк надежды, но теперь он сменялся отчаянием. Я наклонился к его лицу и заговорил:
— Помнишь Сашу Громова? — прошептал я.
Его глаза расширились. Он узнал имя. Я видел это. Он слышал о нём, знал, что Громов — это я. Ужас захлестнул его, он начал дёргаться, пытаясь вырваться, но это было бесполезно. Я смотрел ему прямо в глаза, видя, как осознание пронзает его. Он понял, что передо ним стоит не просто Войнов, а Саша Громов — тот, кого он и его сородичи жаждали уничтожить. И тогда, когда его понимание достигло пика, я сжал горло до конца. Лёгкий хруст — и всё закончилось. Баранов умер, его тело безвольно повисло в моих руках.
Глава 14
Савелий откинулся на спинку мягкого кожаного сиденья лимузина, уставившись в окно, где проплывали серые многоэтажки Петрозаводска. Город, этот проклятый лабиринт из бетона и воспоминаний, наконец-то остался позади. Он за четыре дня вырезал под корень всех, кто посмел бросить ему вызов: авторитетов с их рваными татуировками и дешевым самогоном, мелких главарей, что прятались в подвалах, как крысы. Теперь он был негласным смотрящим Петрозаводска — тенью, что диктует правила издалека, не пачкая больше руки собственной кровью.