— Евгений Васильевич, — произнёс Василий Петрович ровным голосом, в котором сквозила привычная твёрдость, — ситуация тяжёлая, но паника нам не поможет. Мы проверили все камеры в ТРЦ. Никаких прямых улик. Только размытая, неразборчивая запись с одной из уличных камер: силуэт, тень, ничего конкретного. А внутренние камеры… они вели себя странно. Работали, мигали индикаторы, но записи — пустышки. Как будто кто-то стёр их на лету или подменил.

Евгений замер, всё ещё сжимая рукоять церемониального клинка так, что костяшки пальцев побелели. Начальник сделал паузу, давая боссу осмыслить слова, и продолжил, понижая голос:

— И вот ещё. Мы попытались отследить номер, с которого пришло сообщение. Ничего. Он одноразовый. Сообщение было отправлено через защищенный канал: ни IP, ни локации — чистая тень.

Евгений Васильевич медленно опустил клинок, прислонив его к стене, и рухнул в кресло, которое чудом уцелело. Его лицо, обычно суровое и непреклонное, теперь было искажено не только яростью, но и отчаянием — редким для него чувством.

Маша была его единственной дочерью, последней нитью к ушедшей жене, и мысль о том, что она в руках врагов, жгла ещё сильнее.

— Разведка, — пробормотал он, наконец, потирая виски. — Нам нужна разведка. Мои люди в Сети, в подпольных сетях — пусть роют. Кто мог это устроить? Барановы? Или эти выродки из «Теней Разлома», что маскируются под охотников?

Василий Петрович кивнул, не торопясь с ответом. Он знал, что Романов сейчас на грани, и любое слово могло либо подлить масла в огонь, либо дать точку опоры. Через минуту начальник СБ подошёл ближе, опершись на подлокотник кресла, и заговорил тихо, но уверенно:

— Разведка — это первый шаг, Евгений Васильевич, и мы уже запустили её. Но никаких опрометчивых шагов типа полиции и «огошников». Нам ясно дали понять: никаких организаций.

— Они требуют сто миллионов, — прошипел Романов. — И я дам их, лишь бы они вернули…

Василий Петрович мотнул головой:

— Евгений Васильевич, то, что у нас есть деньги, — это хорошо, но это не даёт никаких гарантий, что ваша дочь вернётся живой. Она явно видела лица похитителей, с её-то навыками, явно ещё и успела кому-нибудь челюсть сломать. Однако как только вы переведёте деньги — её убьют. Это очевидно.

Романов откинулся в кресле, его дыхание всё ещё было неровным, словно эхо бури, что только что пронеслась по кабинету. Паника, эта подлая тварь, вгрызалась в него, как паразит из разлома, высасывая силы и оставляя лишь пустоту. Он представил Машу — упрямую, с глазами матери, с её клинком в руках — в лапах каких-то ублюдков, и мир вокруг потемнел.