бы понимать, сколько ступенек приведется проклясть на обратном пути. На втором этаже варили свиные голяшки и, судя по запаху, старые носки. Похоже, зря он сюда прокатился. В квартире 4G его встретила дочь покойной, Руби Браун. Дом оседал, и, когда женщина открывала дверь, та скребла по полу. – Рэймонд, – сказала Руби. Он ее не узнал. – Мы с тобой вместе учились в Карвере, я на несколько классов младше. Он кивнул, будто вспомнил. – Соболезную твоей утрате. Руби поблагодарила и на миг опустила глаза. – Я приехала уладить дела, и Тимми Джеймс посоветовал мне обратиться к тебе. И его Карни тоже не помнил. Когда он только-только обзавелся пикапом и начал сдавать его напрокат, а потом скупать мебель, то знал всех и каждого. Теперь, много лет спустя, слухи о нем разошлись за пределы старого круга общения. Руби включила свет в коридоре. Они прошли узкую длинную кухоньку и две спальни. Стены обшарпанные, местами сквозь дыры проглядывает штукатурка: Брауны жили в этой квартире давно. Зря прокатился. Впрочем, те, кто звонит ему насчет мебели, как-то уж очень странно представляют себе, что он ищет. Думают, он возьмет любую рухлядь: и продавленный диван с торчащими, как вихры, пружинами, и кресло с насквозь пропотевшими подлокотниками. Но он все-таки не старьевщик. Удачные находки окупаются, а пустые поездки лишь отнимают время. Будь у Рыжего чутье или вкус, Карни отправлял бы его на такие задания, но ни чутья, ни вкуса у Рыжего не было. Притащит какую-то дрянь, набитую конским волосом, в котором, судя по виду, долго гнездились еноты. На этот раз Карни ошибся. Светлая гостиная смотрела на Бродвей, и за окном ревели сирены скорых. В углу обеденный гарнитур тридцатых годов, выцветший и щербатый, на полу линялый овальный ковер с вытоптанными дорожками, а вот диван и кресло в заводском состоянии. «Хейвуд-Уэйкфилд» того кремового оттенка, который сейчас все так любят. И в прозрачных пластиковых чехлах. – Я теперь живу в Вашингтоне, – сказала Руби. – Работаю в больнице. Я годами твердила маме, чтобы выбросила свой диван, он совсем древний. И два месяца назад купила ей новый. – В Вашингтоне? – Он расстегнул чехол. – Мне там нравится. В нем меньше всего вот этого, знаешь? – Она указала на окно, на суматошный Бродвей. – Понятно. – Он погладил зеленую бархатную обивку: новехонькая. – Это от мистера Гарольда? – Диван Руби брала не у него, Блюмштейн таким не торгует, значит, мистер Гарольд, больше некому. – Да. – За мебелью хорошо ухаживали. Закончив осмотр, Карни снова взглянул