…А кололи чем-то неплохим — боль тупела. Поили с ложечки, подкармливали, ерзать помогали. Искоса видел Иванов силуэты сестричек и нянек, лежачих соседей по палате, сил потихоньку прибавлялось, уже голоса различал. Один голосок определенно нравился — на Фиру чуть похоже. Ну, это если бы давняя подруга до сих тяжких военных годков вдруг дожила и не состарилась.

Кстати, вот с текущей сменой годов всё слегка подправилось. Отметил госпиталь наступление нового 1943-го года, скормили ранбольному Иванову грузинскую мандаринку и конфету — по слухам, чуть ли не московскую. Но что конфеты⁈ Новости шли истинно праздничные. Тяжко загибалась в окружении армия Паулюса, вымерзали голодные немцы, били их наши со всех сторон и всеми родами войск. А, суки, одолели вас таки⁈

Осознал Митрич, что раз ему некоторые новости и женские голоса не совсем безразличны, нужно как-то мобилизовать остатки организма, заново вставать на ноги. И возвращаться на фронт. Винтовка определенно найдется, пластинки-обоймы наменяем, личный счет продолжим. Понятно, если уже вовсе инвалид, то придется к станку или еще куда. Тоже нужное дело, если иначе не получается. Но это мы еще посмотрим — руки и ноги пока на месте, пусть и отвратительной хилости.

* * *

6 апреля 1945 года. Восточная Пруссия

19:31

Митрич усмехнулся, сложил нож, стряхнул с шаровар стружки. Все тогда шло как обычно: госпиталь — дом родной, медсестрички-подружки, только чаще обнимаешь матрац на койке. Но процесс выздоровления шел, а как же иначе. Имелось красивое Фирино предсказание, и усталая эпитафия в госпитальном журнале «умер от ран» к этому пророчеству отношения иметь не могла. Иной «конец фильмы» предстояло искать.

Боец Иванов осмотрел свежеизготовленную бобышку крепления, взял винтовку и полез в танк.

— Красавицу свою будет пристраивать, оглаживать и лелеять, — сказали снаружи.

— Вот слышу. Щас вылезу и накажу за хулительные намеки, — пообещал Митрич, устраивая «трехлинейку» на приготовленное место и надевая бобышку на ремешок крепления.

— Напугал! Ты винтарь понадежнее на цепь посади, а то растрясет — он и пальнет мне в зад. Тогда сам за рычаги сядешь, — пригрозил Тищенко.

— Не-не, я не умею. Я же сугубо по деревянному и заряжательному ремеслу.

— Да ты що⁈ У тебя лапы как те тиски свайные. В самый раз рычаги ворочать. Командир уже намекал.

Митрич хмыкнул. Нет, в кресле мехвода он действительно сидел — Олежка-командир тренировал экипаж на взаимозаменяемость. Дело правильное. Но одно дело — танк из-под огня как-нибудь кривовато вывести, а другое — полноценный мехвод. Там учиться и учиться. Вообще-то интересная профессия, но товарищ Иванов — он по дереву, и менять этот жизненный уклон поздновато.