Достало Митрича довольно нелепо. Мина ночью ляпнулась, да как-то мудрено, на стене рванула, что ли. Совершенно не ожидал такой подлости товарищ Иванов, только и почуял, как ноги слабеют, сел под стенку траншеи. Подумалось, «вот и всё, ну и ладно». Но что-то было слишком больно, по большей степени оттого, что вздохнуть легкими вообще не получалось. И где то смертное спокойствие? Ведь аккуратно под лопатку ударило. А тут хыр-хыр: не вздохнуть и не закричать. Да что, б… такое?

Нет, нашли сразу. Замотали под телогрейкой, ругая — да как умудрился-то⁈ Потом волокли, задевая о стенку траншеи головой и уж в какой раз нацепляя обратно сваливающуюся шапку. Хуже всего было, что ни вздохнуть, ни выматериться. Ох…

Лежал Иванов среди раненых полубоком, мордой вниз, ничего не видя. Ковырялся со спиной кто-то медицинский, пронзало болью, накрывали шинелью, потом снова открывали. Перекладывали. Под желтый вздрагивающий свет операционной туда, обратно… вроде резали. Наконец начало сознание покидать. Приходил в себя, слушал, поскольку уши все равно никак зажать нельзя. Немцы вышли к Волге, наши — те, что в 138-й стрелковой — отрезаны и прижаты к берегу. А переправы в общем и нет — «сало» по реке идет и идет, когда лед встанет — непонятно. Здесь и сдохнем.

Несправедливо это было. Отчего нельзя было закончить в траншее «на аккумуляторной»? Уже и настроился человек, и настроение имелось. Не заслужил, что ли? Или должок все еще держал? Понятно, за Гришку и Сашку всю эту… 6-ю армию фрицев с их сраным Паулюсом поголовно пострелять — и то ничтожно мало будет. Но с такими задачами в одиночку справиться довольно сложно. Нужно все-таки с пониманием к отдельным бойцам-Ивановым относиться, дать спокойную смерть.

А сознание все чаще уходило. Видать, колебался бог — может, действительно отпустить пора, не мучить?

…Разок пришел в себя Иванов — слегка качало, и холод студеный вокруг, гул двигателя. Причудилось — опять в Сталинград переправляют, сейчас умный дед-речник чего-то этого, философского скажет. Удивился из последних сил — смысл-то какой? Сил винтовку поднять нет, тут хоть как себя уговаривай. Зачем везут, смысла уже нет. Но соседи постанывали, говорили про броню — пробивался на левый берег бронекатер, полный битого пехотного народа.

Потом вышло полное безвременье, и пришел в относительное сознание ранбольной Иванов уже на серых, но чистых госпитальных простынях. Спине и организму было больно — хоть в голос ори. Но Митрич был уже хорошо ученым — догадывался, что боль «чистая», изрядно прошуровали и поковырялись в ране, видимо, похерив все ненужное, и хорошенько зашив немногое, что осталось. Орать стоило только в крайнем случае — народ в госпитале и так намучавшийся, ему бы поспать спокойно.