…Накрыло счастливое пулеметное гнездо уже под ярким солнцем. Вроде уже оставили мысль об атаке немцы, вели вялый обстрел. Но прилетело.

…Ковыряясь как жук, выполз из полузасыпанной ячейки Митрич, увидел отлетевший шагов на десять «дегтярев», напарника, лицом в бруствер ткнувшегося — затылок осколком срезало. Тут своя боль всецело до сознания дошла, и взвыв, отключилось то милосердное сознание…

…Помнилось, что очнулся, когда под ивами несли. Подивился — ивы-ветлы где-то еще есть, растут, наверное, рядом речка или хотя бы болотце. Тряхнуло, боль нахлынула, опять потемнело в глазах…

* * *

9 апреля 1945 года. Кёнигсберг

4:46

Митрич вернулся к спящему танку, поежился — под утро сырость одолевала. Пруссия, она такая, климат своеобразный. Тогда, в 43-м, все иначе было.

А как было-то? Уже и не особо вспомнишь. Понятно, что было лето, вторую часть которого ранбольной штрафник Иванов так особо и не увидел, поскольку лежал пластом на излечении. Говорят, к боли можно привыкнуть, но это врут. Нет, частично-то, конечно, можно, но…

Про госпиталь и боль вспоминать не хотелось. Митрич развернулся и прогулялся вдоль машин. В кузове «линдовского» грузовика сонно препирались:

— Ты куда опять мою полу стянул? Я чую, аж задубел бок.

— Я нарочно, что ли? Короткая шинелька. И какие претензии? Кто свою шинелю проматросил?

— Кто проматросил⁈ Сгорела. В боевой обстановке. А ты вот подушку брал, мог бы и одеяло прихватить.

— Я примерялся. Там было, но того… пуховое, розовое и шибко большое. Демаскирующее.

— Не, розовое не надо. Живо под приказ попадешь. Доказывай потом, что в одеяле немки не было.

— Не смеши. За одеяло мародерство могут впаять. Но жениться на нем уж точно не заставят. И вообще врут всё про 275-й приказ. Я у радистов интересовался. Говорят, не проходил такой приказ, всё враки.

— Ага, «враки». Антоха рассказывал — сам видел, как бойца вели, и немка такая при них вихляется, мордасы в слезах, а сама глазками так и стреляет.

— Надо же.… Вообще продыху никакого нет. Прям хоть не отходи от машины, вот так нарвешься, и амба…

Митрич ухмыльнулся, прошел дальше. За рекой все стрекотало, равномерно и неспешно било орудие — наверное, самоходка особо упорный дом разносила. Отчетливо легла серия мин.… Работают хлопцы.

Хрустя по битому стеклу, во двор въехал грузовик-фургон — немецкий, но с щедро нарисованными во всю кузовную будку «Л» и пятиконечной звездой. Высунулась голова в каске:

— О, Иванов, ты? Хотя по зубам сразу узнаешься. Нашлись! Наше начальство где?

Митрич показал, старшина убежал докладываться.