Поднялась, кряхтя и охая, сунула блокнот и карандаш обратно в карман, засеменила в дальний темный угол подвала, всматриваясь под ноги. — Где же? Где? Было же… — бормотала себе под нос. — Ах, вот же!
В свете полной луны, заглядывающей в окошко, блеснул осколок стекла. Женщина решительно полоснула острым краем по ладони. Кровь, выступившая из неглубокой раны, казалась черной. Пленница обмакнула в нее кончик карандаша и, дрожащей рукой удерживая блокнот на весу, вывела: «Помогите! Держат в плену. Старый дом. Подвал». Буквы выходили крупные, неровные, ложились широкими мазками и заняли весь небольшой листок. Вырвав его из блокнота, женщина поманила к себе кота, пристроила записку за ошейником.
— Беги к Мариночке, Герочка. Он умненькая девочка, она поймет. Найдет тех, кто сможет меня вызволить.
Импер-кун согласно муркнул, боднул на прощанье раненую ладонь хозяйки, приказывая царапине зажить побыстрее, взлетел к окошку и, протиснувшись между прутьями, растаял в ночи.
Глава 1
Уроки истории Марина Клюева и в гимназии любила, но эти вот занятия с Елизаветой Львовной Ланской, что проходили то в городском парке, то в старом краеведческом музее, да и просто за чашкой ароматного чая на кухне отставной учительницы, делали девушку по-настоящему счастливой. Ах, как умела старая женщина завладеть вниманием, позвать за собой, погрузить в плоть давно ушедших веков! Не события, но люди за теми событиями стоявшие, каждый со своими страстями и стремлениями, представали словно наяву.
И казалось Марине, что это она, гордо вскинув голову, движется в полонезе на балу у курфюрста Лайлбегского, она ведет войска на стены Виротской крепости, она зычным голосом велит отдать швартовы и стоит у штурвала «Святой Терезы», что через два года тяжелого плаванья подойдет к берегам не виданной прежде земли. Удивительная все же у Елизаветы Львовны магия!
В тот солнечный сентябрьский денек они гуляли по набережной, где, как обычно, стихийная ярмарка пестрела домоткаными половиками, вязаными шалями, расписной посудой и яркими, но невразумительными пейзажами когорты местных художников, именующих себя на фартанский манер импрессионистами. Елизавете Львовне приглянулся глиняный заварочный чайник в глазури с разводами — как кровь земли на воде — синими, зелеными, лиловыми. Радуга на нем была вся да не вся, словно приглушил кто самые солнечные цвета.
— Откуда ж красота такая? — дивилась старая учительница, нежно проводя сухими пальцами по глянцевому боку.
— Батя баил, еще дед из Шинджурии привез в последнюю войну, — пожала плечами дородная продавщица. — Старинный он. Да только шо мне с той шинджурской старины? Мне сына женить скоро, дом достраивать надо. Какие уж тут Шинджурии!