— Господинь лейтнант не хотеть вешать ваш товарьищ. Только пугать. Его повесьить глупи зольдат. Он его расстреляйт. Ви сам видеть.

— Что он своего солдата, перетрусив, сам из пистолета шпокнул — это я видел. Отрицать не стану. Но вешать он его передумал, только когда прибежавший еврей из трудового батальона ему что-то такое интересное рассказал. Думаю, он ему сказал, что скоро наши здесь будут. Ведь так? Спроси его. Ах, не так… Ну-ну. А вот врать мне не нужно. Я больше чем уверен, что твой командир с самого начала хотел действительно повесить моего товарища. А значит, сам достоин сходной участи. Но вешать нам его некогда. Пусть не переживает. Поэтому мы его просто по-быстрому расстреляем. Скажи, пусть к стенке становится. И без глупостей. Иначе долго умирать будет. Сам попросит его поскорей добить.

— Господинь лейтнант говорьить…

— Мне не нужно переводить его оправдания. Слушать не хочу. Или он сам идет к стенке и умирает, как настоящий солдат, или я велю прострелить ему поочередно: локти, колени, яйца и живот прямо тут. И он будет долго корчиться в муках и умолять еще одну, последнюю, милосердную пулю в голову.

Переставший оправдываться толстый лейтенант выслушал жестокий перевод, замолчал, покрылся каплями пота и дрожащей походкой самостоятельно двинулся к бревенчатой стене барака.

Голощапов отобрал полдесятка красноармейцев и вполголоса поставил перед ними задачу. Солдаты зло усмехнулись и выстроились короткой шеренгой напротив приговоренного.

— Заряжай! Целься! Пли!

Громко хлестнул залп. Над головой по-прежнему стоявшего на ногах офицера кучно забелели выбитыми щепками в серых бревнах свежие пробоины. Лейтенант, стараясь унять дрожь отвисших потных щек, ощупал руками свое полное тело, не веря, что еще живой. Стоявшие напротив него русские солдаты передернули затворы, выбрасывая пустые гильзы, загнали в стволы новые патроны и, повернув флажки предохранителей, закинули ремни манлихеров на плечи.

— Передай своему лейтенанту, — сказал Голощапов переводчику, — мы, русские, — народ отходчивый. Иногда. Пусть живет. И помнит, по чьей милости. И кому обязан.

Загнав всех венгров, кроме переводчика, в один барак и выставив у ворот небольшую охрану, Голощапов повел свое разбогатевшее стрелковым оружием воинство в расположенный по соседству лагерь трудового батальона. На месте они застали меньше роты — остальные не тратили времени даром и уже разошлись-разбежались по домам. Оружия у трудовиков не оказалось, лишь несколько пистолетов, массивных устаревших штейров с несъемными магазинами, наполняемыми из обойм, у офицеров. Пообщавшись с ними через переводчика и не видя в этом безоружном и в какой-то мере подневольном воинстве опасности, Голощапов вообще решил их не сажать в бараки за колючую проволоку, а оставить до подхода румынского подкрепления на их собственной территории. А не станут ждать и сделают ноги — тоже не страшно. Но неожиданно, посадить и его самого, и подчиненных под замок попросил сам командир батальона. Как он объяснил, для их же безопасности.