— Засранка, — ворчит папа. — Если к выходным не пересдашь, точно заложу.

Мир вертится, вертится…

— Дрон, ты умеешь целоваться?

— Положим.

— Докажи.

И мы целуемся. Конопатому Дрону четырнадцать, мне тринадцать, и мне очень интересно узнать, что такое поцелуй.

— Ну и как? — жадно интересуется мальчишка.

— Слюняво, — кривлюсь я.

* * *

— Ты бы хоть платье надела, Ань, — ворчит мама. — То, голубое, красивое, которое я тебе купила неделю назад. Восемнадцать лет раз в жизни бывает.

— Девятнадцать тоже раз в жизни. И двадцать, и двадцать один, — хохочу я, застёгивая косуху. — Да и всё уже, осталось полтора часа до следующего дня! Мам, я утром вернусь. Мы с ребятами в Выборг метнёмся. Да и за рулём Серёга будет, а у него стаж — ого-го!

Папа стоит в дверях и подмигивает за маминой спиной. А потом жестами показывает на башку, дескать, Анька, горшок не забудь. Как будто я когда-то ездила без шлема! Ну, после лихих шестнадцати.

— И всё равно я бы хотела, чтобы ты осталась сегодня дома…

Я обнимаю мою интеллигентную мамочку, целую в щёчку.

— Пока! — и бегу вниз, туда, где мне уже сигналят братаны.

Вот только Серёга пьян, и за штурвал придётся сесть мне.

* * *

Нам навстречу летят огни, фары слепят глаза. Позади орёт пьяный Серёга, мой бывший, но расстались мы друзьями. Его лапы сжимают мою талию. Ночь, а потому трасса практически пуста.

— Дом мой — покой, — кричит он мне на ухо, — бог сна, вечная тьма…

Я подпеваю. Правда вряд ли наш вой можно назвать песней. Ветер обжигает лицо прохладой. Вдруг Серёга начинает целовать мою шею. Там, где над седьмым шейным позвонком чёрный дракончик кусает шипастую розу.

— Отвали, Серый, — рычу, но он, кажется, не слышит.

Ветер не даёт слышать.

— Детка, ты такая вкусная! — хрипит пьяно.

И его рука ползёт мне под косуху, туда, где грудь натянула футболку.

Сволочь!

— Руки убрал! — ору ему, на секунду обернувшись назад.

— Не киксуй…

Я снова оборачиваюсь к трассе, и — чёрт! — бэха перед моим носом спешно встраивается в ряд. Выворачиваю, колесо ведёт. Что-то лопается. Мир летит к чертям. Байк пробивает ограждение. Чёрная вода. Врыв сверхновой в лёгких. Темнота…

Только лампочки. Обычные светодиоды в потолке.

Полумрак. В коридоре на скамейке из стульев двое: мужчина и женщина. Ждут. Я парю рядом, пытаясь позвать папу. Но он меня не слышит, обнимает мать, прижимая к себе. Папа рано начал лысеть и разом сбрил свои крышесносные красно-рыжие кудри. А мама такая худенькая и маленькая, словно испуганная девочка. Они сидят перед дверью реанимации, а я не знаю, что мне делать и что сказать, и надо ли вообще чего-то говорить.