Матео посмотрел.

— Моряк?

— Так, рядом ходил. — пожимаю плечами.

— Врешь.

— Бывает. — соглашаюсь с ним.

Он усмехнулся в усы.

— Ладно. Не мое дело.

Это уже был шаг вперед. Вчера он просто терпел мое присутствие. Сегодня уже начал разговаривать. Потом мы зашли в боцманскую кладовую. Вот там и было настоящее нутро старого корыта. Запах каната, дегтя, мокрой парусины, старой краски, машинного масла и соленого дерева. На крюках висели бухты линей и бросательных концов (выбросок), на полках лежали скобы, коуши, вертлюги, шеклы, банки с тавотом, кисти, пакля, ведра, запасные блоки. В углу — старые сизалевые концы, уже почти не годные, но еще не списанные окончательно. Над головой шел ржавый вентиляционный короб, который когда-то, видимо, работал, а теперь был заглушен мертвой жестяной крышкой.

Я отметил его сразу. Короб уходил в переборку над стеллажом со старой парусиной. К крышке вели четыре винта: два живых, один ржавый, один сорванный. Место сухое, темное и никому не нужное. В такую дыру не полезут ни крыса из каюты, ни случайный матрос. Только боцман, если ему взбредет в голову перебирать весь старый хлам. А боцман был не из тех, кто полезет в старые железки без причины.

Вот это уже было похоже на настоящий тайник. Пока я думал, Матео кинул мне охапку старых выбросок.

— Перебери. Гнилое отдельно. Живое перемотай и положи к новым. Не на выставку. Чтоб можно было сразу бросить в руку.

— Понял.

Я сел на палубу кладовой и занялся линями. Руки работали, голова считала. Как подлезть к коробу, не светясь? Не сейчас. Позже. Когда Рамон пошлет меня одного за кистью или за банкой грунта. Торопиться в таких вещах только все испортить.

К полудню море разгулялось сильнее. Не шторм, конечно, но уже ощутимо. По палубе пошла длинная боковая качка, старое железо застонало низко и почти жалобно, а в каюте за столом наверняка уже начали ездить кружки, если кто их не убрал.

Мы закончили в кладовой и пошли обедать. В столовой было тесно, душно и шумно. Кок — толстый перуанец с красными глазами — налил всем какой-то густой бобовый суп, бросил по куску жесткого мяса и черного хлеба. Команда жрала молча или переговаривалась коротко, без береговой болтовни.

Чино уже сидел там. Увидев меня, он сразу оскалился:

— Ну что, Санчо, боцман тебе уже выдал юбку и фартук?

— Нет. Только тебе, — ответил я и сел с краю.

Несколько человек хмыкнули.

Чино щелкнул языком.

— Осторожнее. На корабле люди за плохие слова иногда падают за борт.

— А за крысятничество — им ломают руки, — сказал я, не поднимая глаз от тарелки.

Столовая на секунду затихла.