— Я должен жить! — вырвался вперед какой-то пацан, лет двадцати, явно из золотой молодёжи. И рванул в короб, сразу застряв. Пришлось выдернуть и дать ему в рыло, чтобы привести в чувство.

— Женщины, скидывайте шубы и меха! Быстрее! Вас ещё можно спасти. Всё вещи прочь! — рыкнул я, стаскивая со спасенной соболиную накидку. — В коробе будут саморезы и темно. Но надо лезть! Поранитесь, может даже сильно, но зато выживете! Давайте раз-раз. Быстрее!

Многие мужики таким поворотом были не слишком довольны. Женщины верещали, рыдали, но ползли, обдирая пальцы и колени. Естественно, никто не думал, что короб вентиляции будут использовать как лестницу спасения, так что саморезы торчали часто. Но главное — кто смог пролезть спасся.

Увы, широкие, накачанные и жирные не спаслись. А у меня и шансов не было. Но десяток жизней я у смерти отыграл. До того, как здание окончательно сложилось, мгновенно обрывая мою.

А на противоположном краю, зависнув на одной ножке, покачивался стол с рулеткой, и шарик одиноко покачивался на Зеро.

— Поздравляем, у вас мальчик! — это было первое, что я услышал в новой жизни.

Как? Почему? Черт его знает. Может, Судьба и Удача решили, что спасенных мною жизней хватит расплатиться за новую? Может, существуют какие-то боги, и меня отмолили? Мне то было неведомо. Но главное — моя жизнь продолжилась! А может, началась заново, как того хотел сын.

Хорошая жизнь? Опять непонятно. Первый и последний раз, когда я видел свою новую мать, был в момент, когда у меня ещё не сфокусировалось зрение. Так что даже её образ остался набором запахов: крови, молока и тепла. Это сложно объяснить, но легко понять. Мы все испытывали подобное.

А вот дальше… Ко мне приставили кормилиц и нянек. Ух, каких, я вам скажу! Во всех отношениях. Я бы их и в семнадцать, и в сорок пять с одинаковым удовольствием увидел в эротических снах. Девушки — молодые, горячие, и женщины в самом соку.

Но что куда удивительнее — для них моё поведение было естественным. А ведь я, как ни старался, не мог притворяться нормальным младенцем. Орать и писаться в подгузник получалось вполне естественно — тут вопрос не в разуме, а в том, что до конца я новое тело не контролировал. Но я больше молчал и внимательно смотрел по сторонам.

Пополз, как только мышцы окрепли. Пошёл, как только начал контролировать тело и вестибулярный аппарат. Заговорил ещё раньше. И это воспринималось как норма. Почему? Как бы это сказать по-простому…

— Двести пятьдесят шестой, не отвлекаемся! — строго проговорил наставник, и не абы кто, Карл Пятый Объединитель. — Вы, ваше высочество, обязаны держаться подобающе. В любой ситуации.