Лицо Иму сияло. В буквальном смысле – от него словно исходил свет. Абени всегда знала, чувствовала, что ее старший сын – огонь в ночи, победитель тьмы. Ее пугала страсть Иму к знаниям, его горячее стремление вырваться из привычного и понятного круга, его фантазии о дальних странах и даже мирах. Она пыталась сопротивляться. Она даже имя ему дала такое – Иму, что означает сумрак, – словно надеялась приглушить внутренний свет своего мальчика, защитить его от людей, которые боятся живого огня души. Но свет победил. Иму пойдет дальше, а она – отпустит и будет молиться всем богам, чтобы сберегли его крылья и душу. “Мама, а ты бы хотела увидеть снег? – шепотом спросил Иму, снова прижав книги к груди, внутри которой счастливо колотилось его солнечное сердце. – Обещаю, однажды мы увидим его своими глазами.Ты же веришь в меня?”.
***
– Дети – лучшее, что есть в нашем мире, не находишь? Они живут как-то очень естественно: если дружат, то дружат; если чего-то хотят – берут; если голодны – едят. А не рассматривался ли вариант мира наоборот, где дети – главные?
– Ну вообще-то они и так главные. Не замечала? Они дергают за ниточки, образно выражаясь. Они подают пример, как слышать себя. Это вы, взрослые, навешиваете на них комплексы, вину, травмы, а потом обижаетесь, когда они сбегают в свои миры и даже не звонят.
– Вот сейчас мне стало легче. Всю жизнь винила себя за то, что так и не сумела создать отношения, родить ребенка, а теперь понимаю – ничего бы не смогла дать. Мне самой еще учиться и учиться…
– Если бы ты смогла, вернее, если бы приняла другое решение – ты прожила бы иную жизнь. Лучше, хуже? Никто не знает. Но в любом случае это была бы твоя жизнь. Уже ценно. В мире, где миллионы людей воплощают чужие мечты и стараются соответствовать чужим представлениям о себе, прожить все свои выборы и их последствия – поступок.
– Даже если ты слишком поздно понимаешь это и слишком поздно начинаешь жить?
– Поздно не бывает.
***
…Грета опустила микрофон и только теперь, когда стихла последняя мелодия, набралась мужества посмотреть перед собой. Да, она пела почти целый час с закрытыми глазами. Пела все, что приходило в голову, вперемешку – классика, рок, популярные хиты. Ребята каким-то образом подхватывали большинство ее композиций, включая фоном музыку – в эти моменты она сразу чувствовала себя увереннее, но некоторые композиции звучали а капелла. Это было странное ощущение – только голос, цельный, дерзкий, которому не спрятаться за басами или витиеватой линией скрипки, такой как есть. Но теперь она замолчала. Напряжение схлынуло волной, осталась только усталость и смирение – будь что будет. Грета была готова ко всему – к вежливым улыбкам, к смешкам, к сочувственным взглядам – и открыла глаза. В конце концов когда-то должен был наступить этот момент, и лучше бы ей решиться раньше, потерпеть фиаско и успокоиться. Не пришлось бы расстраивать Барри, пугать своим уходом Клауса и разговаривать с мамой, хотя в принципе и так ничего критичного не произошло – все живы. “Надеюсь, от моего пения никто не умер”, – нервно хихикнула про себя Грета и замерла, увидев, что вся лужайка перед ее домом заполнена людьми. Она смотрела на них, они – на нее. Несколько мучительных секунд тишины, в которой, кажется, было слышно, как растет трава, взорвались овациями. Что? Грета растерянно вглядывалась в лица собравшихся, стоя на крыльце собственного дома, как на сцене. О, вон Клаус – аплодирует, вытянув руки над головой, и улыбается во весь рот. А где же Мари? Где? Вот она! Но почему она плачет? А ее дети? Боже, здесь и соседи – какой позор! Грете хотелось провалиться под землю, но она сделала самое дурацкое, что только возможно придумать в такой ситуации – присела в книксене. Толпа восторженно взревела и словно расколдовалась – к Грете рванули ее ученики, галдящие на перебой, ее обнимали со всех сторон, говорили какие-то слова. Супруги Ланге, стоявшие на своей стороне лужайки, помахали ей рукой, а потом герр Ланге чинно склонил голову, выражая почтение, а фрау Ланге послала Грете воздушный поцелуй. “Ты гениальна, гениальна! – до нее наконец добралась Мари и бросилась на шею. – Грета, какого черта ты никогда не пела? Это было прекрасно! Клаус, Клаус, – Мари, встав на цыпочки, энергично махала рукой, стараясь перекричать шумных школьников, – иди сюда. Немедленно!” Удивительно, что директор стерпел такое публичное панибратство, но вот уже и он протиснулся сквозь окруживших Грету людей и расплылся в счастливой улыбке: