— Зашевелился, падла, — услышал Кирилл ненавистный голос.

Его попинали в бок чем-то твердым — должно быть, ногой.

— Поднимите паршивца.

Усадили и окатили водой. Кирилл закашлялся, его вырвало. Равнодушно подумал: «Сотряс. Тяжелый». Словно со стороны себя наблюдал.

Его с руганью оттащили куда-то в сторону. Схватили за подбородок, заставляя разлепить глаза.

— Не соображает, падла! — зло бросил кому-то Толян. — Коли еще!

— Нельзя больше, — лаконично прокомментировал равнодушный голос, Кирилл узнал Интерна — личного медика диктатора. — Сдохнет. И так мотор на пределе.

Толян длинно выматерился. Снова схватил Кирилла за подбородок.

— В глаза смотри, падла!

Его ударили под ребра. Кирилл разлепил глаза. Взгляд фокусировался плохо, но тонкогубое мерзкое лицо и не видя, отлично представлял.

— Знаешь, гаденыш, что с тобой дальше будет?

Ответа Толян не дождался.

— На солнышко покатишься, загорать! Там как раз распогодилось.

Какая-то часть Кирилла равнодушно отметила, что в помещении и впрямь светло. Должно быть, на улице действительно показалось солнце.

Когда-то сама мысль о том, что один человек может выбросить другого под смертоносные лучи, довела его до отчаянных слез. Вспомнил, как полгода назад упрашивал Толяна не издеваться над связанным Рэдом… Должно быть, диктатор подумал о том же.

— Ты-то за Сталкера горой встал, — напомнил он. — Всего меня соплями забрызгал, умолял не трогать! И где теперь твой Сталкер? А?

Кирилл молчал.

— Думал, небось, швырнешь гранату, перебьешь моих — тут-то корова пекшинская тебе на помощь и кинется, — издевательски продолжал Толян. — А вот — хрен там! Хоть бы кто шевельнулся. Притаились за своим заборчиком, носу высунуть не посмели! А ты теперь помирай.

Кирилл молчал.

— А ты им еще лекарство тащил, с самого Новосиба, — с издевкой продолжал Толян. — Нет, чтобы мне припереть! Я-то благодарить умею.

Кирилл молчал. Он уже понял, что его кнутом и пряником сейчас снова будут вынуждать работать над мифическим «лекарством». И все с тем же равнодушием подумал, что повторное заключение у Толяна не вынесет.

Он не сможет снова сидеть взаперти, изображая бурную деятельность. У него не хватит фантазии на изобретение новых путей к спасению. На то, чтобы притворяться лояльным, а самому каждым нервом, каждую минуту ждать, что обман откроется. У него не получится дальше улыбаться «шуткам» Толяна — вместо того, чтобы съездить гаду по морде. И он не позволит больше хлестать себя плетьми. Никогда.

На солнце — значит, на солнце. Значит, так тому и быть. Он уже знает, какая это боль. И знает, что рано или поздно спасительное забытье настанет. А то, что после забытья в этот мир уже не вернется… Так, когда-нибудь все ведь умрут.