Но Григория учили, что за жизнь пациента надо бороться до конца. И он делал это — вопреки и его, и собственному желанию.

— Доктор, да что с тобой? — Лара вцепилась в его плечо. — Почему не веришь⁈ Я же вижу — ты не веришь, что он выживет! Почему?

Григорий понял, что слишком устал, чтобы обманывать. В конце концов, девчонка — диагност, не худший, чем ты сам, — малодушно шепнуло сознание. По отношению к ней понятие «врачебная этика» можно опустить.

— Потому, что Кирилл не хочет жить, — глухо выговорил правду он. — Я не знаю, что там у вас произошло. Не знаю, почему, уйдя отсюда счастливым и полным надежд, он вернулся… вот таким. Но ему слишком досталось. Он не хочет уже ничего. Только покоя.

Лара не закричала и не заплакала. Она смотрела на Григория с той отчаянной пытливостью, с какой смотрят обреченные, но еще не поверившие в роковой диагноз люди. Она понимала, не могла не понимать, что многоопытный доктор прав, но отказывалась верить.

— Нет, — качая головой, проговорила Лара.

Григорий молча отвернулся. Взгляд скользнул по экрану осциллографа. Сердечные ритмы, несмотря на все усилия, затухали. Ждать, судя по всему, осталось недолго.

Лара посмотрела туда же, куда и он. Лицо девушки искривилось.

— Нет! — со злостью повторила она. Ударила кулаком по спинке кровати. — Не дождешься!

И вдруг кинулась прочь из палаты.

* * *

… Он был — но его будто уже и не было.

Он летел к свету. Не к смертельному солнцу, а к доброму, ласковому свету.

Впереди были тишина и покой. Он знал это, он стремился туда — но какая-то сила все отбрасывала и отбрасывала назад. К боли, к побоям, к унижениям…

«Я не хочу, — уговаривал силу Кирилл. — Не надо, пожалуйста… Оставьте меня… Я устал. Целый год в этом не сознавался, даже себе — но я смертельно устал. Пожалуйста, отпустите…»

Кажется, его мольбы наконец услышали. Он полетел быстрее. Благодатный, спасительный свет стал различимее. Приближался…

… — Бункерный! Ты охерел⁈

Неведомая сила рванула назад.

Рэд. Его не видно, но это он. Странно. Откуда он здесь?.. Тишина и покой никак не вяжутся с командирским непокорным нравом.

— Завязывай, слышь⁈ Люк, Сашка, Гарик — а теперь ты? Хватит! Очухивайся! Маринка с тетей Аней в три ручья ревели, как тебя увидали. Они думали, тебя гранатой в блин размазало, знать не знали, что Толян с собой уволок, а то бы никогда не бросили! Нельзя сдаваться, слышь? Ты боец, или крючок поросячий⁈

… — Бункерный! Что за хрень⁈

Новый рывок. Новый голос. Жека… Ну, этот куда угодно пролезет. Для него никогда запертых дверей не существовало.

— Ты на кого подругу свою кидаешь? Она тут три месяца на тебя, как папа Карло, впахивала, с Бункера сбегла — а ты вон чего удумал… Бросай это дело! Не ты первый обгорел, не ты последний. Похуже сгорали — и ничего, выцарапывались…