— Крот, — позвал Жила.

— Здесь.

— Перекрой дверь. Мартынов, слушай перегон. Если услышишь хоть что-то, свисти.

Мартынов кивнул и выскользнул в сбойку. Я сел у двери, спиной к стене, пистолет на колене. Жила опустился рядом с Олей.

— Сколько тебе лет ты говоришь?

— Двадцать два.

— Двадцать два, — повторил он задумчиво. — Из Иваново. Модельное агентство. Чиновник. Бункер. Караоке. Всё правильно?

Она посмотрела на него настороженно, пытаясь уловить в голосе насмешку. Жила говорил ровно, без выражения. Лицо неподвижное, как бетонная стена за его спиной. Невозможно разобрать, издевается или констатирует.

— Скажи мне вот что, — продолжил он. — Новиков. Твой Андрей. Его убили. Зачем?

— Не знаю. Козырев его ненавидел. Андрей что-то знал. Или что-то сделал. Он в последние дни шептался с Басовым. Оба запирались в комнате. Я слышала обрывки. Что-то про связь с внешним миром, про протоколы, про какие-то документы. Андрей говорил, что Козырев узурпировал власть, что он не имеет права командовать, что есть другие структуры наверху, с которыми нужно восстановить контакт. Козырев, видимо, узнал.

— И отправил своего человека.

— Да. Тот, из охраны. Профессионал. Наёмник, может. Я не разбираюсь. Он меня заметил, и теперь…

Она не договорила. Не нужно. Свидетель убийства. В закрытом бункере, где Козырев бог и царь, свидетелей не оставляют. Элементарная логика власти.

Жила встал. Прошёлся по помещению. Три шага в одну сторону, три в другую. Думал. Я знал эту его привычку. Шагает, молчит, потом выдаёт решение. Как автомат с газировкой, где бросил монету, подождал, получил стакан.

— Значит, ты не знаешь, где бункер, — произнёс он, остановившись, желая уточнить.

— Нет.

— И вернуться не сможешь.

— Нет. И не хочу. Или хочу, но не так.

— А они за тобой идут.

— Я… думаю, да. Они не отступят. Козырев не из тех, кто оставляет свободные концы.

— Свободные концы, — повторил Жила. — Интересно сказано.

Оля вскинула на него глаза. На этот раз она уловила интонацию. Тонкую, едва заметную. Не насмешку, нет. Жила смотрел на неё, и в его глазах, усталых, покрасневших от бессонницы и пыли, не было ни осуждения, ни жалости. Просто оценка. Холодная, деловая, диггерская. Ресурс или обуза. Помощь или проблема.

— Я не прошу многого, — пробормотала она, и голос снова приобрёл ту бархатную мягкость, которую я заметил в первую минуту. — Просто выведите меня отсюда. Наверх. Я… я буду благодарна. Я могу быть полезной.

Она чуть наклонила голову, посмотрела на Жилу из-под густых ресниц. Жест отработанный, автоматический. Я видел такие взгляды на обложках журналов, которые валялись в подсобке нашего склада. Девушка включила то, что умела лучше всего, обаяние. Направила его на Жилу, как прожектор, мягкий, тёплый, обещающий.