В его глазах блеснула сталь и непривычный холод.
— Что вы этим хотите сказать?
— Что хотела — уже сказала.
Вот теперь Дуня закашлялась по-настоящему. Но мы с генералом были слишком сильно увлечены своим противостоянием, чтобы обратить на это внимание.
— То есть вы обвинили меня в болтливости? — лед коснулся и голоса Вранова.
— Пари, которое должно было спасти типографию, — я перевела дыхание, чтобы продолжить. — Каким-то необычайным образом стало не просто достоянием общественности, но и одним из главных аргументов против меня.
Он посмотрел на меня со снисходительной усмешкой.
— Вы меня удивляете, Варвара Федоровна, — сказал генерал. — Вы сняли перчатку, вы пожали мне руку. Неужели вы полагаете, что на балу это могло остаться незамеченным? Кому надо было, прекрасно сделал выводы и разнес это. А я только начал думать, что вы…
Он осекся и с силой сжал зубы. Так, что на его скулах появились желваки.
— Что я что? Договаривайте! Что я не провинциальная дурочка, и у меня есть мозги?
Меня тоже понесло. Я даже перестала выбирать выражения, задумываться о сказанных словах. Вся обида, которая бурлила во мне с разговора с Корсаковым, поднималась во мне с мощностью цунами, которое готово выплеснуться на Вранова.
— Выбирайте выражения, баронесса, — сказал он почти неслышно.
— Я выбираю их с утра. Поверьте, это самые приличные, — я тоже понизила голос. — Хотя смысл в этом, если любое, даже самое благое намерение обращается против меня? Но ведь же проще отдать и меня, и дело в руки того, кто спит и видит, как разрушить все, лишь бы заработать.
Вранов молчал. Но он умел молчать очень красноречиво и раздражающе-громко.
— Но вы закрыли заказ.
— И это никого не интересует, ваше превосходительство. Не вы ли мне только что говорили про репутацию?
Он хотел еще что-то сказать, но тут в передней появился Градский.
— Разрешите доложить, ваше превосходительство! Все соответствует… — громко и четко начал он, а потом замолчал. Как только увидел нас с генералом.
Мы снова оказались слишком близко. У обоих горели глаза. У обоих были сжаты кулаки и сбито дыхание. Слишком красноречивое представление.
— Баронесса! — прогудел Еремеев. — Доброго дня. Не ждал вашего визита.
18.1
Я успела испугаться. Потому что одно дело — ругаться с генералом, это как будто стало привычным уже, потому что ни один наш разговор не обошелся без напряжения и перетягивания невидимого каната. Другое дело — делать это на публике, тем более в присутствии купца.
Лицо генерала неуловимо изменилось. Ровно настолько, чтобы было понятно, что у нас просто разговор, а не истерика уставшей девчонки. Вранов поменял положение тела и вышел из компрометирующей близости. Но он сделал это так непринужденно, что казалось, будто мы так и стояли.