Я рассказал. Коротко, без деталей. Эшелон пришел в Харбин ночью, я стоял на сортировке. Тебя вынесли из вагона без сознания, с заражением крови от раны на руке. Гнойник я вскрыл в ту же ночь, здесь, у себя в отделении. Трое суток ты была без памяти, и мы с заразой тянули тебя каждый в свою сторону.

— И перетянул ты.

— Пока да. Дотягивать еще долго, имей в виду.

Она прикрыла глаза. Я подумал, что она уснула, но она заговорила снова:

— Рука… — Она шевельнула перевязанной рукой и поморщилась. — Что с ней будет? Скажи прямо.

— Рука останется при тебе, и пальцы тоже. Перевязок впереди много, рана большая, быстро зашивать ее нельзя. Но это вопрос лишь времени. Все будет хорошо. Худшее ты проспала.

— Хорошо. Ждать я согласна.

Она помолчала, собираясь с силами. Разговор давался ей с трудом: между фразами она отдыхала, словно на подъеме.

— Значит, ты меня опять спас.

— А как иначе.

— Опять, — повторила она. — Второй раз. Нехорошо получается, Вадим Александрович. Барышня обязана вам жизнью дважды. Это уже неприлично.

Голос был еще слаб, но под слабостью проступала прежняя Анна — та, что дразнила меня в комнате с окнами на Неву. Я не нашел, что ответить и просто смотрел на нее.

— Когда мне можно будет встать?

— Скоро. Только спешить не надо. Встанешь раньше времени — уложу обратно и привяжу.

— Грубиян. — Она слабо улыбнулась и опять помолчала. — Слушай… а чем ты меня вылечил? Заражение крови. Я знаю, что это такое, я видела. От него не выздоравливают. От него умирают, при мне умирали. А я лежу и с тобой разговариваю.

Я думал, что ответить, но она сказала сама, медленно, вытягивая из памяти:

— Постой. Помнишь… в ту ночь. У тебя на столе. Дыни, половинки, все в плесени. Я еще подумала: зачем ему… А ты сказал: я выращиваю на них новое лекарство.

Она смотрела на меня во все глаза.

— Это было оно?

— Оно самое.

— С дынь?

— Вроде того. Плесень растет у меня на квартире, хотя и не на дынях, в банках, из нее делается раствор. Он убивает заразу в крови. Тебе его кололи каждые несколько часов. Колют и сейчас.

Она молчала, и было видно, что услышанное укладывается в ней с трудом. Потом она покачала головой — чуть-чуть, на подушке, — удивляясь то ли мне, то ли себе.

— Я ведь тогда все запомнила. Каждое слово. Столько раз вспоминала… — Она перевела дыхание. — А ты мне не поверил. В ту ночь. Что я всерьез про медицину. Признайся: ты считал меня взбалмошной девчонкой из богатой семьи. Сегодня одно на уме, завтра другое. Гуляет теперь по своей Италии, развлекается и давно забыла все, что тут было.

Я молчал. Врать не хотелось, а правда была именно такой, слово в слово.