— Будут, — сказал он.
Отделение между тем жило своей жизнью. За утро я сделал две операции — вскрыл флегмону бедра и убрал секвестр из голени, отругал санитара за грязные клеенки и подписал груду бумаг. Отделение гудело как обычно, только теперь прибавились разговоры про непонятную пациентку. Сестры сообщали раненым подробности, раненые пересказывали друг другу, и с каждым пересказом история разрасталась. К обеду выходило, что у доктора там лежит не то невеста, не то жена, не то графиня, не то графиня и невеста разом, что примчалась она к нему через всю Сибирь и что доктор которую ночь не спит и лечит ее секретным средством. Самое смешное, что почти все в этой сказке было правдой. Опровергать я ничего не стал. Пусть говорят.
К полудню Анна стала просыпаться чаще. Взгляд понемногу оживал: задерживался на окне, на сестре, следил за движением, хоть и с опозданием. На вопросы она не отвечала, но когда за стеной уронили что-то железное, повернула голову на звук сразу, не раздумывая.
А потом она попыталась встать.
Я вышел на четверть часа в отделение и вернулся на голос сестры. Анна лежала боком, здоровая рука упиралась в койку, голова была поднята, и она силилась подтянуть под себя ноги. Сил не было никаких, она и одеяла сдвинуть толком не могла, но она пыталась, упрямо, раз за разом, и что-то говорила — тихо, смазанно, теряя половину звуков.
— В вагоне… — разобрал я, наклонившись. — Перевязать надо… в третьем…
Я осторожно уложил ее обратно на подушку.
— Все перевязаны. Все до одного. Ты не в поезде. Ты в госпитале, в Харбине, и тебе надо лежать.
Не знаю, что из этого дошло. Наверное, только голос и руки, которые не пускали. Она посопротивлялась еще немного, слабея с каждым движением, и затихла. Мозг, выбираясь из тумана, ухватился за последнее, что помнил твердо: вагон, раненых, работу, которую нельзя бросить. Всего, что случилось после, для нее пока не существовало.
Когда она в очередной раз открыла глаза, я поднес к ее губам ложку воды. Кормить и поить ее до сих пор было нельзя: человек в беспамятстве глотает плохо. Все эти дни мы лишь смачивали губы, а остальное шло через иглу под кожу. Теперь пора было пробовать.
Она глотнула. Не поперхнулась, не закашлялась, глоток прошел как положено. Я дал еще две ложки, выждал, послушал дыхание — чисто. Глотание не подводило, и к вечеру я разрешил сладкий чай и несколько ложек бульона. Есть она не просила, и заставлять я не собирался. Успеется.
Меня она узнала под вечер.
Я пришел после обхода и сел на табурет у койки, отпустив сестру. За окном синело, лампу я не зажигал, только печная дверца бросала на пол рыжую полосу. Анна спала, затем задышала иначе и открыла глаза.