И, главное, Аня менялась сама. Утром она была где-то очень далеко и отзывалась только на сильную боль. Теперь, стоило мне приподнять край повязки, она морщилась раньше, чем я успевал сделать больно. Здоровой рукой она пару раз согнала одеяло с груди, а когда сестра поправляла подушку, повернула голову сама.

— Анна, — позвал я громко, наклонившись.

Веки дрогнули. Один раз, отчетливо. И все, глаза не открылись. Но и это уже хорошо.

Из госпиталя я в тот вечер никуда не пошел. Ужин мне принесли в ординаторскую, я съел его, не разбирая, что ем, и принял доклад Гольдина. Тот держался на ногах вторые сутки и докладывал по тетради: сколько сырья пришло от Семена, сколько слито, сколько вышло после свечи. Выход был не слишком большой, но конвейер наш крутился без сбоев. И записка от Семена: пес мясо ест, повеселел, повязку не трогает.

— Идите спать, Яков Наумович, — сказал я. — Это приказ. Следующую партию сделаете утром, запас на ночь есть.

— А вы?

— А я по должности старше. Мне можно себя не жалеть.

Он посмотрел на меня, хотел возразить, не возразил и ушел.

Ночь я просидел у Ани. Сестры сменялись, я нет, только выбрался немного походить, размять ноги. Ночной госпиталь звучит иначе, чем дневной: стоны реже, зато слышнее, кто-то бредит, кто-то кашляет, потрескивает уголь в печи.

Уколы шли своим чередом, и после полуночи термометр впервые опустился ниже тридцати девяти: тридцать восемь и семь. Я перемерил, не поверив. Тридцать восемь и семь. Пульс сто четыре.

Часа в три у нее задвигались веки. Глазные яблоки ходили под ними туда-сюда, губы шевельнулись, пальцы здоровой руки поскребли одеяло. Я наклонился, взял ее за руку и ждал. Сейчас откроет глаза. Вот сейчас.

Не открыла. Веки затихли, дыхание стало прежним, сонным, и она опять ушла туда, где была. Я посидел еще немного и откинулся к стене. Может, ей что-то снилось. Может, мне от усталости мерещилось то, чего хотелось. Скорее второе.

И тут вставал вопрос, на который у меня не было ответа. С заразой мы, похоже, справлялись: жар отступал, сердце выравнивалось, рана чистилась. А сознание не возвращалось. По всему выходило, что яды, которые болезнь успела накопить в крови, отравили мозг, и кровь очищается быстрее, чем приходит в себя голова. Сколько времени нужно голове, не скажет никто. День. Три. Неделя. Или… нет. Об «или» я думать себе запретил. Мое дело — колоть, перевязывать и ждать. Ждать я умею хуже всего на свете, но другой работы этой ночью не предвиделось.

Под утро я задремал сидя и проснулся от того, что сестра тронула меня за плечо. За окном серело.