— Вадим Александрович. Кажется, глаза открывает.

Анна лежала с открытыми глазами. Она смотрела прямо перед собой, в потолок, и взгляд ее ни на чем не держался — плыл, как у новорожденных, которые видят свет и не знают еще, что с ним делать. Глаза медленно поехали в сторону, прошли по стене, по окну, по мне — и не остановились. Меня в этой комнате для нее не было. Ничего для нее тут не было.

— Анна. Ты меня слышишь?

Никакого ответа. Я зажег свечу, поднес к ее лицу, прикрыл ладонью и убрал ладонь: зрачки сузились, оба разом, живо. Уже дело. Секунд через десять веки опустились, и она уснула.

Сестра смотрела на меня со страхом, ожидая, видимо, что я скажу «плохо». Я сказал:

— Хорошо. Очень хорошо.

И это была чистая правда. Пустой взгляд лучше никакого — так дом, в котором зажгли свет, лучше дома темного, даже если хозяин еще не вышел к дверям.

Она открыла глаза снова часа через полтора, когда я менял ей холодную примочку на лбу. Тот же плывущий взгляд, потолок, стена. Я взял ее здоровую кисть в свою ладонь.

— Сожми мне руку.

Ничего. Пальцы лежали вялые, теплые, чужие.

— Анна. Сожми мне руку.

И пальцы сжались. Слабо, едва-едва, как сжимает руку ребенок сквозь сон. Но они сжались после просьбы, а не сами по себе.

Я сидел не шевелясь и держал ее ладонь. Вот оно. Не слова, не взгляд — это. Просьба дошла, была понята и исполнена. Мозг работает. Остальное — вопрос времени.

— Умница, — сказал я. — Теперь спи.

После утреннего обхода меня нашел Сазонов. Он шел по коридору с папкой, увидел меня и остановился.

— Как ваша больная?

— Приходит в себя, Глеб Ермолаевич. Сегодня утром открывала глаза.

— Скажите пожалуйста. — Он глянул на меня поверх очков. — А я, признаться, уже прикидывал, что писать руководству… Такие бумаги сочинять — хуже нет. — Он пожевал губами. — Ну, значит, не понадобится. Работайте.

И пошел дальше, унося свою папку.

Гольдин явился со свежей партией к девяти, выспавшийся, насколько можно выспаться за несколько часов, и с порога спросил не «сколько кипятить», а совсем другое:

— Как она?

— Открывала глаза. Руку по просьбе сжимает.

Он просиял так, словно это его больная, — а впрочем, отчасти так оно и было: половину раствора, который тек в ее кровь, сделали его руки. Я показал ему листок с температурой, объяснил про утренний зрачок.

— Выходит, действует, Вадим Александрович? По-настоящему действует?

— Выходит, что-то действует. Она молодая, сердце крепкое, гнойник вскрыт вовремя. Разложить, что здесь сделало лекарство, а что она сама, я пока не могу. И никто не может. Поэтому радуемся тихо и работаем дальше. Партии нужны без перебоев еще самое малое неделю.