Вот и он. Затек, который я пропустил ночью, или карман, который дозрел уже после. Неважно. Важно, что он есть и что сам он никуда не денется.

Никакой новой операции для этого не требовалось. Я обколол место раствором кокаина, подождал, расширил разрез книзу на два пальца и развел края корнцангом. Гноя вышло с чайную ложку, следом открылась серая омертвевшая клетчатка — ее я иссек ножницами до живого, до капель крови. Промыл полость теплым физиологическим раствором, без давления, вложил рыхлый марлевый выпускник, чтобы отток был свободным, и наложил повязку.

На все ушло минут десять. Анна дважды стонала и тянула руку прочь, Вера Николаевна придерживала. В другое время эти стоны меня бы огорчали. Сейчас нет: она отвечала на боль внятно и сразу, а три дня назад не отвечала почти никак.

Лекарство лекарством, а разрез разрезом. Ни один раствор, хоть трижды чудесный, не заменит его. Кто эту простую вещь забудет, тот и начнет губить больных, и с лекарством даже вернее, чем без него, потому что станет ждать чуда и тянуть время. Я записал ревизию в тетрадь.

Ближе к вечеру в дежурку заглянул Левицкий. Он приходил несколько раз на дню.

— Как она?

— Смотрите сами.

Он посмотрел листок.

— А ведь ей лучше, Вадим Александрович.

— Похоже на то.

— Нет, вы не отмахивайтесь. Я, честно скажу, думал — все. Такие не выживают, я их навидался. А эта выкарабкивается. — Он выпрямился и посмотрел на меня со странным выражением. — Чем вы ее колете?

— Своим составом. Расскажу, когда буду уверен, что он работает. Не раньше.

— Понял. Не спрашиваю. — Он поднял ладони. — Но когда будете уверены — я первый в очереди слушать.

Он ушел, а пришла Дарья Семеновна. Оглядела комнату, койку, больную, меня — все одним хозяйским взглядом, как принимала бы склад по описи.

— Так, — сказала она. — Рубаху ей сменить надо и волосы прибрать, вон как свалялись. Идите, Вадим Александрович, чаю выпейте, тут дело женское, без вас управимся.

Спорить с Дарьей Семеновной не стали бы и Ракитин с Сазоновым вместе. Я пошел пить чай, а когда вернулся через полчаса, Анна лежала в чистой рубахе, причесанная, волосы уложены вдоль плеча, подушка взбита как-то по-другому.

— Худая — страсть, — сказала Дарья Семеновна вполголоса. — Кожа да кости. Ну, это дело наживное, была бы жива. — И, уже в дверях, не оборачиваясь: — Хорошая девушка, сразу видать. Вы уж ее вытащите.

Что видать и откуда видать, если девушка которые сутки без памяти, я спрашивать не стал. У Дарьи Семеновны свои способы диагностики.

К ночи стало видно, что дело сдвинулось. Термометр показал тридцать девять и одну. Пульс сто десять, наполнение приличное. Дыхание двадцать, спокойное, без того мелкого частого рисунка, который я слушал раньше. Кожа обычного цвета, кисти и стопы теплые. Краснота на предплечье выше разрезов не продвинулась ни на палец, и даже побледнела.