— Договорились. Теперь я остаюсь пока тут тем более.

Он посмотрел на меня внимательно, чуть дольше обычного. Про Анну он, разумеется, знал, и понимал, что сейчас я никуда не уеду, хоть двести убийц будут поджидать меня на дороге. Кто она мне, он не спрашивал и правильно делал. Не то деликатный, не то просто умный.

— Сакаи просил передать, — вспомнил я уже в дверях, — что агентов и военных секретов он не выдаст, что бы с ним ни делали. Просил не тратить время.

— Ха, а он их знает? — хмыкнул Ракитин. — Он кто — помощник адмирала или наемный убийца? Сдается мне, тут он просто надувает щеки. Но посмотрим.

— Что с ним будет?

— А вам не все равно? — Ракитин глянул на меня уже с любопытством. — Он в вас стрелял, между прочим.

— Я ему руку собирал несколько часов. Интересуюсь судьбой своей работы.

— Понятно. Врачебное. — Ракитин поправил воротник. — Подлечится — заберем и будем разбираться по всей форме. Но скажу вам так: наемник, который выдал заказчика — товар редкий и в хозяйстве полезный. Таким не разбрасываются. Так что руку вы ему, пожалуй, не зря спасали. Она ему еще пригодится… бумаги подписывать. Первый шаг к дружбе с нами он уже сделал, как бы ни пытался замаскировать это красивыми словами.

Потом я пошел в отделение. В перевязочной работал Гольдин — уставший, но выбритый и в свежем халате, из чего следовало, что поесть и умыться он все-таки успел. Дарья Семеновна раскладывала материал, Снегирев с Мухиным возились у стола с инструментами. При моем появлении разговор увял как-то сам собой. Появилось напряжение, причем не такое, которое случается когда заходит начальник. Нечто большее. Ожидание важных известий.

Надоело. Пора было с этим кончать. Больного унесли, и я почти торжественно взял слово.

— Господа, — сказал я. — Небольшое объявление. Слухи о моем отъезде прошу считать преувеличенными. Я остаюсь. Никуда я не убегу. Работаем как работали. Все хорошо.

Секунду стояла тишина. Потом Дарья Семеновна выпрямилась над своими бинтами.

— Ну слава богу, — сказала она с чувством. — А то ходят тут, молчат, вздыхают. Смотреть тошно.

— Это кто молчит и вздыхает? — возмутился Мухин. — Я, что ли?

— Все. — Она оглядела меня с ног до головы. — А вы, Вадим Александрович, когда ели последний раз? Вчера? Вот и видно. Сидите, я сейчас своего принесу для вас, и не спорьте со мной, пожалуйста.

Снегирев заулыбался и уронил корнцанг, полез за ним под стол. Гольдин ничего не сказал. Отделение оставалось на мне, так что ему можно выдохнуть.

Я поменял повязку одному солдату. Мог бы поручить кому-то, но сделал сам, почти что демонстративно. Флегмона его очищалась, грануляции шли розовые, крепкие, еще неделя, и можно будет думать о выписке в команду выздоравливающих. Он терпел, смотрел в потолок, потом покосился на меня.