— Откуда же вы знаете, что за посредником стоит Окада, а за Окадой адмирал? Посредники не называют заказчиков.

Он помолчал. Первый раз за весь разговор пауза была не для подбора слов.

— Знаю. Как — не скажу. Это личные отношения, они к делу не относятся.

— Я задал посреднику один вопрос, — продолжал он. — Это приказ флота? Мне ответили: нет. Понимаете, что это значит?

— Не совсем.

— Если бы это был приказ флота, вы были бы для меня врагом Японии. Военной целью. Тогда все просто. А это была личная просьба адмирала. Частное дело. Я понимал разницу с самого начала.

— Но согласились.

— Согласился. — Он опустил взгляд на лонгеты.

— А теперь…?

— Теперь вы спасли мне руку, которой я в вас стрелял. — Он поднял глаза. — Если бы я умер у ваших ворот, все было бы правильно. Если бы вы отняли руку, тоже было бы правильно. А так неправильно. Долг лег не на ту сторону. И раз дело было частное, а не государственное, я имею право вернуть долг частным порядком. Назвать вам имя Нагасимы — не измена Японии. Он сам вывел это дело из государства, когда украл сведения для своей мести. Я не выдал вам ни одного агента, ни одного военного плана, ни одной позиции. И не выдам, что бы со мной ни делали. Запомните это и передайте вашим жандармам, чтобы не тратили время.

Он проговорил последние фразы очень твердо.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда главный вопрос. Кто еще знает обо мне?

— Точно не скажу. Как я понимаю, очень немногие.

— И все-таки, армейский штаб? Их разведка тут, в Маньчжурии, работает очень много.

— Думаю, нет, — ответил он без колебания. — Это все по флотской линии. Для армейского штаба вас нет, доктор.

Ну что же. У меня появился еще один персональный враг. Да еще какой! Флотский адмирал. Только этого мне для полного счастья и не хватало.

— Дальше сами понимаете, о чем я спрошу.

— Понимаю. Пошлет ли он второго. — Сакаи чуть качнул головой. — Возможно.

— Утешительно.

— Но второй не придет завтра. — Он пропустил мою иронию мимо. — Нагасима быстро не найдет второго человека, и он сам в опасности — если его поступок вскроется, многим его поведение будет не по душе. Что делает умный человек в таком положении?

— Замирает и ждет, — усмехнулся я.

— Да, замирает и ждет, — повторил он. — Нагасима умный человек. Он подождет, прежде чем отправить еще кого-то. Сколько — не знаю. Не год. Но и не неделю.

Он откинулся к стене и прикрыл глаза. Разговор вымотал его: лицо посерело, у крыльев носа легли тени. Час с лишним на чужом языке, после ранения и операции, — тут и здоровый бы устал.

— Все? — спросил я.

— Все, что я хотел сказать, я сказал.