* * *

С Наташей мы совпали свободным временем на десятый день. Ее дозор кончался в полночь, мой начинался с рассвета, и между ними лежало несколько часов, которые мы потратили друг на друга.

Сидели на небольшом холмике у восточного угла частокола. Лес за частоколом стоял черной шевелящейся массой, по этой массе редкими пятнами проступало гнилушечное свечение.

За лесом, далеко и ниже, лежало море. Ночью его было будто бы больше, чем днем. Темная вода ловила ту малость света, что сочилась сквозь марево, и по ней ходили длинные тусклые полосы.

И было слышно то, чего днем не давал расслышать лагерь: очень медленный, очень длинный ритм, с которым спина под нами едва заметно поднималась и опускалась. Вдох в несколько минут, выдох в несколько минут. К этому качанию мы тоже уже привыкли.

Мы сидели плечом к плечу, ее висок время от времени касался моей скулы, и разговор был ленивый, без какой-либо цели и смысла. Про волну, про то, что у пушкаря в жестянке, по ее данным, тмин с солью, про то, что Зина взялась учить двух выпускниц шитью и делает это строже любого академического инструктора.

Но и молчать было так же ладно, как говорить. Все стояло на своих местах. Ее дежурство кончилось, мое еще не началось, Зверь под нами вез нас сквозь ночь.

Наташа доела сушеный плод, которым запаслась еще с ужина, поднялась и протянула мне руку, помогая встать, хотя из нас двоих в помощи не нуждался никто.

— Пойдем. Тебе на рассвет, а я спать.

Я взял ее руку и встал, потом притянул к себе и поцеловал.

* * *

К исходу второй недели ночной дозор стал ремеслом, обкатанным до зевоты.

Моя смена выпала на глухие часы, с двух до рассвета. Сменялись без слов. Гриша сдал мне сектор кивком, ткнул пальцем в журнал, где напротив его часов стояли два прочерка, передал фонарь и свисток на шнурке и ушел спать.

Со мной заступили двое: Зина с коротким копьем и тот самый немолодой ветеран из третьего боевого, что обычно сам вызывался готовить (к нему уже прочно приклеилась кличка Кухарь).

Вирр дежурил с нами. Это, разумеется, никем не назначалось. Он сам выбрал себе ночную службу еще в первые дни и держался ее, обходя периметр своим маршрутом, — почти бесшумный для существа его веса.

Ночь стояла обычная. Душная, черная, в гнилушечных пятнах на стволах деревьев. Мы разошлись по своим точкам, и потянулись почти пустые часы дозора, где весь напряг был в том, чтобы не перестать смотреть на лес, который не меняется.

Первый обход я сделал по полному кругу, как заведено. Лес за кольями жил, шуршал и поскрипывал на десятки ладов, и все они мне уже были знакомы. Что из них шаг мелочи по листве, что — капли с мясистого листа, а что — просто дерево ведет от остывания. Тревожных этой ночью пока что было ноль.