Тундра в этом свечении лежала пустая и как будто нарисованная: торосы, черные жилы бегущей воды, дальние горы темной полосой. Красиво. Но это была какая-то мертвая красота.

За три дежурства через мой сектор прошли два белых медведя и стая волков. Медведи брели по своим делам, грязно-желтые на загривках, огромные и медленные, и на Стену не смотрели вовсе. Волки прошли гуськом, след в след, и вожак один раз повернул голову в мою сторону, подержал взгляд и повел стаю дальше. Все далеко, все мимо, ни один не повернул к Стене. Пушку я так и не расчехлил.

Оставалось только думать. Времени на посту для этого было сколько угодно. Про декабрь. Про то, какими словами Морозов будет докладывать про меня наверх и будет ли. Про Фаю, про то, где ее держат и держат ли еще.

Вот на этой мысли я обычно вставал и начинал ходить по площадке, потому что стоять с ней на месте было нельзя.

Новых старших Камней не было. Горны молчали, красные огни не бегали, и я, дежуря, все чаще думал, что тот Зверь, возможно, и правда был совпадением.

Кто-то же приходит эти свои два-три раза за год. Почему не в мой первый день? «Везучий вы человек», сказал тогда Норов. Может, и правда все объяснялось только этим.

Морозов меня не трогал. Я ждал мелочей, придирок по службе, неудобных нарядов — всего, чем обычно душат неугодных, но ничего этого не было. Наряды шли своим чередом, доклады принимались молча. Он не мешал. Он ждал, как ждал и я, и от этого его молчания было неуютнее, чем от возможных придирок. С настоящим самодуром мне было бы куда проще бодаться.

А в свободные от смены часы я уходил за Стену. Право, выторгованное в первый день, работало без сбоев.

Вирр встречал меня всегда в одном месте — у первого языка леса, где стометровые стволы выбегали из общей стены отдельными великанами. Чуял он меня издали и к моему приходу уже сидел на снегу, обернув лапы хвостом, еще более черный на белом.

А на третий раз он вышел навстречу не один. Из-за крайнего ствола, из синей лесной тени он выступил мерным шагом, каким никогда не ходил на охоте, и на его спине, вцепившись в густую шерсть загривка, сидела Агата.

Картинка была такая, что я остановился. Четыре метра зверя в холке, снег, оседающий с задетой ветки, и наверху, между ушей, белая макушка и красные глаза.

Совсем недавно она только выбиралась из-под плаща — на локтях, как-то по-щенячьи. Теперь держалась верхом и даже довольно умело, сама смещаясь на каждый шаг Вирра, как будто кто-то ее годами учил.

Вирр был доволен. Это читалось даже без связи. Агата оставалась его «родней», а родню возить было не зазорно даже для идеального хищника. Его все устраивало.