— Наглости вам не занимать, — сказал он тихо. — Пятьдесят человек. Вот весь ваш клан, Пламенев. Пятьдесят человек, громкое имя и один удачный шанс. — Ну, так-то не пятьдесят: еще оставались ребята в южном форпосте, включая новичков, так что в целом прилично больше. — Вы всерьез думаете, что этого хватит, чтобы разговаривать со мной так? Идите. Служите. Посмотрим, что вы скажете через год.

— Доброй ночи, комендант.

Я вышел, аккуратно закрыв за собой дверь, и уже в коридоре позволил себе выдохнуть.

Было мерзко. Не страшно, не зло, а именно мерзко. Весь этот вызов и наглость были не мои, чужие. Но они были нужны. Конфликт должен расти, сказал мне Норов, и расти он должен так, чтобы виноватым в нем гарнизон считал не меня. Значит, буду растить. Ради декабря, ради лаборатории во льдах и ради Фаи, которая ждет там, я готов потерпеть и не такое.

Хотя нет. Вот именно такое и готов был потерпеть. Про большее загадывать не хотелось.

Следующие дни проходили уже довольно спокойно.

Клан втягивался. Быстрее, чем я ждал, честно говоря, и это при том, что север встретил нас не парадной стороной. Уже на второе утро Нина гоняла местного кладовщика по коридору со списком недостачи в руках.

— У меня по бумагам сорок восемь человек! — услышал я, проходя мимо. — А одеял тридцать девять. Девять моих людей, по-вашему, что, теплокровнее остальных?

Кладовщик что-то забормотал про пересчет. Я не стал вмешиваться.

Вечерами в бараке мои уже резались в карты с местными. Играли на щелбаны и на наряды по кухне, и местные сперва садились к нашим со снисходительными лицами, а вставали задумчивыми и опечаленными.

Служба оказалась простой и тяжелой разом. Простой по сути — стой и смотри — и тяжелой всем остальным.

Ветер выматывал, и выматывал холод. Даже под плотным Духом они вытягивали тепло час за часом, и после смены люди сходили с вагонетки к лифтам буквально серые. И это все еще было лето. Зимой смены длились вдвое меньше, чтобы никто ничего себе не отморозил. Даже Миша в один из более холодных дней, когда сменился с дальнего западного поста, сел к печи, стянул рукавицы и долго молчал, держа ладони над огнем.

— Юг, — сказал он наконец с чувством. — Больше ни одного плохого слова про юг. Ни одного.

Мне было всего проще. В каком-то смысле я мог даже отдыхать, так как внутренней выносливости и того тепла, что давал доспех, в основном хватало, чтобы выдерживать холод, не считая самых резких порывов.

Единственное, свет тут был странный, и я к нему долго привыкал. Солнце не поднималось нормально, что было разительным отличием от юга, где каждый полдень оно шпарило прямо в макушку. И от него по тундре шел не свет даже, а ровное свечение без теней.