Держать ее мы могли долго. А вот взять было нечем, и с каждым заходом это делалось яснее.

Вирр пошел в перехват, слишком круто развернувшись. Его занесло всей четырехметровой массой, лапы вспороли наст веером, и Агата слетела с его загривка. Кувырком покатилась по снегу и осталась сидеть на белом — маленькая, в Наташиной куртке с закатанными рукавами.

В груди ухнуло, и я тут же бросился к ней, взрывом с места, уже видя, что опаздываю. Лиса среагировала на движение раньше меня: воздух стянулся к ней, и белый росчерк уже летел к сидящей на снегу фигурке.

Но вдруг оборвался.

Лиса встала как вкопанная. Из полной скорости в полную неподвижность, в трех шагах от Агаты. По хребту у меня прошел холод.

Она просто стояла и смотрела. Оба хвоста медленно опустились. Уши пошли вперед. Она осторожно вытянула шею, ноздри ее задрожали, втягивая, и всей мордой она ушла в один этот запах.

Видимо, что-то она тоже в Агате почуяла. Что, я не знал. Знал одно: сейчас она открыта и открыта ненадолго. Думать было некогда.

Взрыв, разгон, и секира с проносом, всем корпусом, в правую переднюю лапу, на которую она перенесла вес, тянясь к Агате.

Лиса взвилась на трех оставшихся лапах, воздух вокруг нее взорвался во все стороны, разметав снег на полсотни шагов, и очередной страшный, слепой рывок унес ее прочь от нас. Но на трех лапах она была уже просто Зверем, а не стремительным ветром. Вирр сел ей на хвост раньше, чем она набрала ход, а я пришел следом.

Додавили мы ее у вспоротого рывками наста. В самом конце она перестала биться и заскулила, а потом умолкла.

Стало очень тихо. Только оседал снег, поднятый ее последним взрывом, и красные искры бежали по далекой черной нити Стены. Равнина вокруг была вспорота дугами лисы на сотни шагов, с воронками талого снега там, где ложилось мое пламя, и на всем этом изрытом поле ее крови набралось три пятна.

Агата так и сидела, где упала. Целая. Руки держала на коленях, спину прямо, дышала спокойно, и я не уверен, что она вообще поняла, что могла умереть. Но смотрела на мертвую лису, наклонив голову, с тем же застывшим вниманием, что на бой Вирра в распадке несколько дней назад, и молчала.

Переведя дыхание, я подошел к туше и занялся разделкой. Камень вынул быстро. Он был меньше броненосцева, с кулак всего, но глубокого, зрелого света в нем было столько же. Полный старший Камень, целый, в самой зрелой поре.

Я положил его на плоский обломок наста, примерился и ударил пятой секиры — точно и сильно, в одну точку. Он разошелся надвое, с сухим звоном, и из скола дохнуло силой. Ладони после этого еще долго держали ощущение нажима.