— Юный господин Коннах, прошу вас и тех из ваших сопровождающих, которых вы сочтете нужным позвать, следовать за мной, — проговорила Рыженькая спокойным бесстрастным тоном вышколенной секретарши. — Слуги позаботятся об остальных.

М-м, в другое время я бы оценил, люблю такой типаж в женщинах. Но сейчас мне было не до того.

— Подмастерье Он? — я обернулся к тетке.

— Конечно, господин Коннах.

— Мам… — вдруг нерешительно проговорила Рида.

— Что, ученица Он? — сухо обернулась к ней Лела.

— Простите… — пролепетала девочка.

Что она в самом деле хотела? Боялась, что Боней нас съест?

Но реакция Лелы показательна. За всю дорогу она и двух слов дочери не сказала.

Вместе с Лелой я направился вверх по лестнице, бросив прощальный взгляд на лица моих сверстников, что белели в полумраке. Может, взять с собой Эвина или Фейтла?.. Нет, не стоит.

* * *

Сорафия Боней ожидала нас в комнате, которую я счел ее кабинетом. Очень просторное помещение, с огромным, девственно чистым столом — и с отдельным круглым столиком, возле которого стояли два деревянных кресла с подушками. Едва мы вошли, Рыженькая вышла — и спустя буквально несколько секунд вернулась с еще одним стулом и подушками.

— Спасибо, я постою, — нейтрально проговорила Лела Он.

— Как вам удобнее, — кивнула Рыженькая.

Я же опустился в кресло — с большим облегчением, потому что при одном взгляде на него понял, что не способен больше пройти ни шага. Все-таки сто двадцать километров после того, как регулярно бегал всего лишь по тридцать в день — это слишком, слишком много!

Если бы не внутренняя энергия, мы бы давно уже валились как кегли. Но даже с ней… тяжело.

Рыженькая снова вышла — и вскоре вернулась, держа под руку госпожу Боней. Она ничуть не переменилась за то время, что я ее не видел, не постарела видимо. Все та же элегантная пожилая дама со снежно-белыми волосами и статной фигурой молодой женщины. Дома, правда, она была одета не в белое, как на приеме у Флитлина, а в черное. Если бы белый и черный не были «родовыми» цветами Бонеев — или цвета Школы Цапли, уж не знаю — я бы счел, что дама в трауре. Но в этом мире траурным цветом считается серый.

Она позволила Рыженькой подвести себя к креслу и мягко опустилась в него, поставив рядом свою тяжелую черную трость.

— Спасибо, Яса, дорогая, — Боней поглядела на Рыженькую. — Можешь оставить нас. Думаю, наследник Коннахов хочет поговорить наедине.

Рыженькая кивнула и была такова — действительно, вышколенная секретарша.

Сорафия Боней же перевела взгляд на меня: добрый такой взгляд, с чуть лукавым прищуром. Приятная улыбка.