Все, что можно было использовать, как укрытие, все входило в общую систему, которая соединялась или завалами, или окопами, не ровными обязательно, с отводами по глубине. Так что не с нуля капали, а использовали уже все, что только можно, создавая из деревни, части ее, настоящий укрепрайон.

— Я так понимаю, нас стало больше? — негромко спросил я, разглядев в предрассветных сумерках незнакомые силуэты.

Это были не гражданские из того самого автобуса, а красноармейцы в запыленных, пропотевших армейских гимнастерках. Ощущение, словно бы я проспал что-то важное.

— Разрешите обратиться, товарищ командир! — из темноты вынырнул лейтенант.

Обратился правильно, по уставу. Сразу обозначил, что признает мое старшинство, несмотря на одинаковые звания. И дело тут было не в моем чувстве собственного величия, а в том, чтобы на рубеже не возникло смертельно опасной неразберихи.

— Лейтенант Воронин, Аркадий Геннадьевич. Выходили из окружения, — хрипло, но четко доложил он. — Часть отряда под командованием подполковника Митина осталась прикрывать отход на передовых позициях полкаа Народного ополчения. А меня с двумя сотнями штыков отправили к вам на усиление.

Я присмотрелся. Совсем молодой парень. Для меня, впрочем, и подполковник сейчас мог бы показаться юнцом, но этому лейтенанту было от силы лет двадцать. Щуплый, лицо еще по-детски округлое, измазанное землей. Даже непонятно, как его приказы могли воспринимать тертые жизнью мужики в строю. Однако, его голос сильно диссонировал со внешностью. Это был мужской баритон, крепкий, уверенный.

— Карту вероятных защитных сооружений и схему второй линии обороны видели, товарищ лейтенант? — спросил я уже жестким, окончательно проснувшимся командирским голосом.

— Видел, товарищ командир, — Воронин на секунду замялся, но выпрямился. — Не имею возможности со всем согласиться с тактической точки зрения. Но это ваше решение, ваш рубеж, и я подчинюсь беспрекословно. Товарищ Уткин просил меня особо о том…

Я даже не стал заострять внимание на этом легком выпаде. Юношеский гонор. Зато исполнительный, свято чтит устав и, что самое главное, в его глазах еще горела искренняя вера в то, что мы остановим здесь немцев.

— Принимайте участок. Занимайтесь работами, а местных жителей я сейчас буду отпускать по домам, — приказал я. — Своим бойцам установите сменный график: три часа копают, складывают баррикады, три часа отдыхают. В часы отдыха — спать всем непременно, проверяйте лично.

В целом контуры нашей обороны уже вырисовывались во мраке. Когда работает большая масса людей, да еще при достаточном количестве шанцевого инструмента, горы свернуть можно. Но, откровенно говоря, нашу позицию спасало то, что мы грамотно опирались на уже проделанную работу — саму деревню. Мы вгрызались в нее: углубляли крестьянские подполы и холодные ледники, маскировали позиции в сараях, приспосабливали ямы под ячейки, усиливали бревнами и землей толстые стены полуразрушенных домов.