— Я спать. Два часа меня не будить, если танки не попрут, — глухо сообщил я сержанту Лашкевичу.
Сержант как раз недавно вернулся с передовой от капитана Уткина. Вернулся ни с чем. Точнее, без тяжелого вооружения, зато с целым набором отборных, многоэтажных матерных выражений, которые комбат щедро адресовал лично мне за самоуправство. Впрочем, я не обижался. Я был абсолютно уверен: в какой-то момент, когда давление врага станет критическим, командир полка Народного ополчения всё же додумается до очевидного. Он поймет, что часть вооружения с обреченной первой линии нужно срочно оттягивать глубже, на наши подготовленные позиции. Лишь бы не опоздал.
Я рухнул прямо на дно вырытой траншеи, подстелив под себя какую-то ветошь, и мгновенно провалился в черную пустоту без сновидений.
Проспал я всего несколько часов, а подхватился так, будто меня ошпарили крутым кипятком. Сердце колотилось где-то в горле. Спросонья, в первой секундной панике мне показалось, что я проспал всё на свете, что бой уже состоялся, оборона прорвана, и я один валяюсь в глубоком тылу врага.
Я судорожно сел, хватаясь за кобуру, но тут же шумно выдохнул. В предрассветных сумерках я увидел перед собой знакомые, родные лица из моего отряда. Передо мной стояли старшина Лашкевич, а так же тяжело перебинтованный, с пятнами проступившей на повязке крови, но с глазами, полными холодного упрямства младший лейтенант Серёгин. Живые. Прорвались.
Глядя на их осунувшиеся от усталости, изможденные, но злые лица, я усмехнулся, стряхивая с себя остатки липкого сна. Понял, что мы еще повоюем.
Глава 18
Пригород Гомеля.
19 августа 1941 года.
Стояла глухая ночная тишь. Изредка над горизонтом с негромким хлопком взмывали немецкие осветительные ракеты. Там, впереди, они заливали поле сражения мертвенно-бледным светом, но отсюда, с наших позиций, мы видели лишь желтоватые всполохи, скользящие по низким облакам. Иногда вдалеке нервно и коротко, словно спросонья, огрызался пулемет — и тут же замолкал. Немцы спали. Не все, но порядок — есть порядок. Отбой! Война по расписанию.
Уверен, что без задних ног спали в своих неглубоких ячейках и измотанные бойцы полка Народного ополчения. Там без порядка, но на глухой ярости, была устроена система обороны. Но воины не могли не воспользоваться затишьем перед бурей.
А вот мы работали. В темноте гулко лязгали лопаты о сухую августовскую землю, слышалось тяжелое, хриплое дыхание. Я прекрасно понимал, что загоняю людей почти в гроб этой непрерывной землеройной каторгой. Но мысленно твердил как мантру: «Еще немного. Еще чуть-чуть. Продержитесь хотя бы час…»