Но что удивительно, так в отряде не было отчаяния. Бойцы увидели, что немца можно бить и выигрывать такие вот локальные, но сражения. И я уже не чувствовал, что у меня в отряде есть те, кто может предать. Хотя посмотрим. Наша гонка к линии фронта только начиналась.
— Командир… не дойдем мы так до Гомеля, — тихо сказал мне Серегин, кивая на раненых. — Сдохнут бойцы к ночи. Так еще держаться, но крови потеряли много. Да и мы с ними встанем. Идти надо к людям.
— Сдыхает скотина, младлей, фашисты тоже дохнут. А красноармейцы погибают, — сказал я.
Я развернул отсыревшую карту. Мы находились где-то между Гомелем и Жлобином, северо-западнее реки Уза. Места глухие, лесные. Но и тут жили люди. Причем, для многих их, так получалось, что война обходила стороной. Чего в лес немцам заходить? Они прорвали фронт и не собираются давать время, чтобы тот же Гомель подготовили к обороне. Жмут своим блицкригом.
Только что окруженцам в таких деревнях вольготно. Решение пришло само собой, тяжелое, но единственно верное.
— Спрячем раненых в деревне. Оставим людям на излечение, иначе потеряем парней, причем и раненных и здоровых, — глухо сказал я. — Тут недалеко, километрах в пяти, есть лесной хутор и деревня Радеево. Немцу там делать нечего — дороги плохие, гарнизон ставить невыгодно. Дотащим их туда, а сами уйдем дальше.
Глава 9
Гомельский район
17 августа 1941 года
Вырубив саперными лопатками и трофейными штык-ножами крепкие березовые жерди, мы наскоро соорудили волокуши. Вместо брезента в ход пошли снятые с убитых немцев плащ-палатки «цельтбан» — их плотная, непромокаемая ткань с ломаным оскольчатым камуфляжем отлично подходила для носилок. Пропустив сквозь металлические люверсы штатные палаточные шнуры и длинные суконные обмотки, снятые с ног убитых бойцов, мы туго натянули полотна между жердями и двинулись вперед.
Эти пять километров по вязкой, заросшей папоротником и переплетенной корнями белорусской пуще показались нам дорогой на Голгофу. Раненые глухо, сквозь стиснутые зубы стонали при каждом толчке волокуш об ухабы. Кровь густо пропитывала ватно-марлевые подушечки ИПП, выступала бурыми пятнами сквозь рваные гимнастерки и, просачиваясь по краям плащ-палаток, капала прямо на бледный сфагнум.
Оставлять такой след было равносильно самоубийству — немецкие егерские овчарки пошли бы по нему, как по рельсам. Правда откуда у немцев здесь и сейчас собаки? Но исключать и такого нельзя. Поэтому замыкающему бойцу приходилось идти спиной вперед, тяжело дыша и методично сбивая кровавые капли со мха густыми еловыми лапами.