Класс: уникальное, неотчуждаемое, неизучаемое.
Дополнительные особенности: повреждение конечностей всегда считается критическим.
Особые свойства: отсутствуют.
В игру с магией и скорпионами неведомые конструкторы запихнули наступательную гранату. Так ещё предложили выбирать между ей и «лепестком»… Серьёзно? Нет, серьёзно? Они реально считают, что дали мне хоть какой-то выбор?
Пару секунд спустя, развалившись на лежанке, вложив все пять очков в мудрость и готовясь провалиться в омут боли, я счастливо улыбался, ведь выбрал лучше, что только можно было! Как приду в себя, обязательно поэкспериментирую с «лепестком».
Черноту небес разгоняли всполохи трассеров, далёкий пожар заставлял тени извиваться в пароксизмах фантомной агонии. Уши заложило от близких разрывов, пальцы тряслись, слабое тело норовило предать именно тогда, когда я не имел права на ошибку.
Кто-то позади орал от дикой боли, не замолкая ни на секунду.
– Да вколите вы ему уже промедола! – не выдержал я, вкрутив наконец-то взрыватель в корпус. – Жалко, что ли?
Мина встала на боевое дежурство, присоединившись к подругам, и я пополз в траншею, поближе к вопящему. Вот только среди бревенчатых стен никого не было, но вопль и не думал стихать.
Я быстро заглянул за угол – пусто, и в соседней стрелковой ячейке никого, как и в блиндаже. А крик усиливался, возносился к чёрным небесам. Дикий, безнадёжный, истошный, он контузил не хуже близкого разрыва, и я заткнул уши, лишь бы не слышать этот нечеловеческий вопль.
Куда подевались парни? Неужели всех убило? Но как? Прилётов же не было.
Я поднялся и выглянул из бруствера, и в ту же секунду пуля сбила с головы каску, а крик, о диво, прервался, зависнув на самой высокой ноте, которую я только слышал в жизни. Наступила благословенная тишина, нарушаемая лишь треском пламени. Неестественная, мёртвая тишина, разлившаяся под чёрными небесами, подпитываемыми дымом от пожарищ.
И тут я услышал гул, точно полный смертельной тоски вопль. Он приближался, становился громче, но только шёл не снизу, а сверху.
Я дёрнулся, чтобы броситься прочь, но ноги не двигаться, и мне оставалось лишь смотреть на небо, откуда стремительно приближалась смерть. Чёрная, цельнометаллическая, ста пятидесяти пяти миллиметровая, гудящая смерть.
Я с воплем проснулся, рывком соскочив с лежанки.
Сердце гулко ухало в груди, тело тряс озноб. Воздуха не хватало, я жадно разевал рот, точно выброшенная на берег рыба.
Я трясущимися пальцами содрал с пояса фляжку, которую на ночь не стал убирать в инвентарь и положил рядом с огнём, чтобы потом попить тёпленького, а сам дотащился до ручья и сунул лицо в ледяную чистоту. Это прогнало остатки сна, а я сумел немного прийти в себя. Я вернулся к костру, подкинул в тлеющие угли растопки и, глядя на разгорающееся пламя, принялся жевать галеты, запивая их тёплой водой. Лучше бы чаю, но и так пока что сойдёт.