— Хорошо. Яснее, — он кивнул. — Начало шестидесятых. У нас в РЭНД сидел один сухой, как черствый хлеб, теоретик — доктор Фрост. Он смотрел на ваш Союз не как на идеологию или армию. Ни как на обезумевших комми или «Красную империю зла», о которой вещали из каждого радио у нас, в США. Он смотрел на Союз как на сообщество. Сеть людей, узлов, соединенных отношениями, проблемами, невзгодами. И он задался вопросом: что, если не атаковать систему снаружи? Что, если найти в ней слабые узлы… и надавить? Надавить на эти самые отношения и невзгоды? Надавить аккуратно. Точечно. Чтобы стресс пошёл по всей сети, вызывая сбои там, где мы даже не целились.

Стоун замолчал и окинул меня и офицеров взглядом. Взгляд этот показался мне взглядом… уставшего человека. Взглядом, которого я еще не видел у Стоуна. Орлов не шевелился, недовольно посматривая то на меня, то на американца. Наливкин закурил, и огонек сигареты осветил его грубоватое лицо. Дым заклубился в отсвете керосиновой лампы.

— Сбои? — спросил я, в общих чертах понимая, о чем говорит Стоун.

Тем не менее, я хотел, чтобы он сам проговорил свои мысли, развеяв или подтвердив мои догадки.

— Когда я почти слово в слово рассказывал это капитану Орлову, — Стоун кивнул на особиста, — он предположил, что речь идет о диверсиях. Но нет. Диверсия — это действие. Взрыв, пожар. Это оставляет след, указывает на врага. «Зеркало» работало иначе. Его задача — создать не действие, а бездействие. Или… действие, которое со стороны выглядит как глупость, халатность, мелкая человеческая слабость. То, за что наказывают своих, не ища руки Вашингтона.

— Примеры, — сказал я, глядя при этом не на Стоуна, а на Орлова и припоминая его рассказ.

Стоун вздохнул. Лицо его из уставшего сделалось серьезным. Даже угрюмым.

— Семьдесят третий год, — начал он, и голос американца зазвучал монотонно, как у лектора, рассказывавшего опостылевший ему материал. Только взгляд Стоуна оставался холодным взглядом аналитика. Аналитика, изучающего методы того, как уничтожить большую страну. — Семьдесят третий год. Зеленоград. Инженер-электронщик, условно «Часовщик». У его жены редкая болезнь. Лекарства нет в Союзе. Через финскую «родственницу» приходит помощь. Чудо. Семья счастлива. Через полгода «Часовщика» просят об одной услуге — просто фиксировать, как часто к его НИИ приезжают черные «Волги». Номера, время. Не воровать чертежи. Не подкладывать «жучки». Просто считать машины. Он считал. Через год наша резидентура знала, какие из ваших военных НИИ получают самый высокий приоритет. «Часовщика» взяли? Нет. Он умер от инфаркта в семьдесят шестом. Никогда не знал, на кого он работал.