я, не в силах отвести взгляд. Он медленно, почти лениво покачал головой, не сводя с меня глаз. Мы молчали, и эта тишина стала тяжелой. — Я уезжаю, — внезапно сказал он, разрывая эту странную, гнетущую связь. — На границу. На неделю. Может, чуть больше. Внутри у меня все похолодело. Неделя. Целая неделя без него. Он встал, подошёл к столику, на котором уже стоял вчерашний букет ирисов, и осторожно коснулся кончиками пальцев одного из жёстких тёмных лепестков. — Не скучай, — тихо сказал он, не оборачиваясь, и в его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за насмешку. Или за нежность. И ушёл, оставив меня одну в ещё не остывшей постели. И с того самого дня каждое утро на столике у кровати, в той самой простой синей вазе, меня ждал свежий букет тёмно-синих ирисов. И записка. Они всегда были короткими, написанными твёрдым угловатым почерком. Иногда это было сухое, почти военное: «Береги себя. К.». В другой раз — короткий отчет: «На границе спокойно». А порой прилетало всего одно слово, от которого у меня перехватывало дыхание: «Скучаешь?». Боже. Я так скучала, что по ночам просто выла в подушку. Бесцельно бродила по замку. Бралась за книги, но не могла прочитать ни строчки. Связь между нами обострилась. Я была в библиотеке, сидела в своём любимом кресле у окна, и вдруг меня накрыло его чужой, сдерживаемой яростью. Видимо, переговоры с Кланами шли не так гладко, как хотелось бы. Эта ярость впечаталась в меня как чужая, но в то же время такая родная, что я сама сжала кулаки и заскрипела зубами. Вечером, сидя у камина с недочитанной книгой на коленях, я вдруг почувствовала его... усталость. Такую глубокую, всепоглощающую, что у меня самой закрывались глаза и книга выпадала из рук. Я чувствовала, что он скучает. Его тоска была не похожа на мою, нервную и почти истеричную. Она ощущалась глухо, тяжело, по-мужски, как ноющая боль от старой раны. Он вернулся ровно через неделю, на восьмой день. Поздним вечером. Мрачный, пыльный, злой, пахнущий дорогой и металлом. Он ворвался ко мне без стука, в грязных сапогах, не снимая дорожного плаща, и просто поцеловал меня. Жестко, глубоко, с голодной жадностью, впечатывая меня в стену и не давая ни вздохнуть, ни пошевелиться. — Скучал, — выдохнул он мне прямо в губы, когда наконец оторвался от них, тяжело дыша. И тут же отстранился, развернулся и ушёл в свои покои — мыться, переодеваться, разбирать бесконечные донесения. И так, в этом странном, лихорадочном ритме прошли эти две недели. Утренние записки, вечерние ужины вдвоем,