Мышцы и правда теперь слегка ломило. Поэт же сглотнул, бросил на меня испуганный взгляд и тихо пробормотал:

— Вы просто не понимаете, это страшные люди… Они же меня закопают, если узнают.

— Да что ты? — я сделал вид, что удивлён. — Так выбирай тогда: или прямо сейчас летишь с третьего этажа вниз головой, или рассказываешь всё, и мы вместе думаем, как вытащить тебя из этой передряги. Давай, не бзди уже, выкладывай!

— Меня посадят же… — затравленно произнёс он и снова замолчал.

— Ядрёна мать, Сава, — терпение моё начало заканчиваться, — говори уже, иначе придётся тебя официально оформить как соучастника. Я наш разговор записал, — я помахал ему смартфоном, хотя на самом деле диктофон не включал.

Он открыл рот, но снова замялся. В этот момент в дверь балкона раздражённо застучала вдова Кабана:

— Ну вы там скоро? Что за секреты такие?

Я устало вздохнул, поднял Савелия Натановича за шиворот и подтолкнул к выходу:

— Всё, здесь нам поговорить спокойно не дадут. Поехали-ка в отдел, там в кабинете всё обсудим.

Вдова удивлённо уставилась на нас:

— Что тут происходит? Что вы сделали с Савой?

— Натали, солнце моё, прости, прости… — затараторил поэт, виновато опустив глаза. — Это всё я виноват, я потом тебе объясню…

— Он всё расскажет вам потом, — перебил я его уверенно и мягко улыбнулся женщине. — Не волнуйтесь, гражданочка, мы просто отъедем по важным государственным делам. Поговорить нам надо, обстоятельно.

* * *

Через несколько минут мы уже были у Кобры в кабинете. Я плотно прикрыл дверь и повернул ключ в замке. Оксана, молча и сурово наблюдая за происходящим, подошла ближе. Я достал телефон, на сей раз действительно включил диктофон и положил на стол. Затем поставил перед допрашиваемым большую чашку горячего чая, щедро насыпав сахара, словно показывая, что мы не звери какие-нибудь, а люди вполне понятливые.

— Ну давай, Савелий Натанович, — сказал я негромко, глядя ему прямо в глаза, — начни с самого начала. Подробно и ничего не утаивая. Слушаем.

Поэт сделал глубокий вдох, помедлил пару секунд, словно собираясь с духом, и, наконец, заговорил, глядя куда-то мимо нас — выкладывал тихо, ровно, будто диктуя чужую, очень неприятную ему историю.

Мехельсон только начал рассказывать, а я тут же почувствовал, как будто сам оказался внутри его воспоминаний.

…Вечер самый заурядный, питейное заведение с разливным пивом, давно ставшее вторым домом для Савелия — обстановка, в общем, как всегда. Там его знали все и относились снисходительно: местная знаменитость, поэт-маргинал, вечный завсегдатай и любитель «Жигулёвского», сохранивший к нему любовь ещё с советских времён. Он появлялся здесь ежедневно, и каждый, кто мало-мальски разжился деньжатами, считал своим долгом угостить Савелия кружечкой. Поэт не отказывался никогда.