Поезд шёл на запад. В вагоне было тепло, пахло углём и крепким чаем. Кирилл откинулся на спинку кресла, закрыл глаза, но продолжал думать. О Красноярске, о будущем заводе, о людях, которых он оставил там. О том, что Сибирь, если вложить в неё силы и средства, способна стать не обузой, а становым хребтом империи. И о том, что название «Сибтяжмаш» это пока ещё только слово, записанное в его блокноте, но однажды станет известно каждому инженеру от Варшавы до Владивостока. Впереди был долгий путь домой. Но домом теперь была вся эта огромная, бесконечно разнообразная страна: от Архангельска до Красноярска, от Мурмана до пустынь Средней Азии. И он, её император, возвращался в столицу не для отдыха. Он возвращался, чтобы продолжать работу. Потому что поезд, который он запустил, уже набрал ход, и останавливать его он не собирался. Ни сейчас, ни когда-либо ещё.
Глава 23 Итог первого года 1894–1895
В Петербург вернулись в середине октября, когда столица уже погрузилась в свою обычную осеннюю хандру: серое небо, мелкий дождь, ранние сумерки и пронизывающий ветер с залива. Аничков дворец встретил Кирилла знакомым запахом вощёного паркета и каминной золы, а на столе в кабинете громоздилась гора бумаг, скопившихся за время его отсутствия. Но прежде чем погрузиться в текущие дела, он позволил себе один вечер, который заранее отвёл для того, чтобы остановиться, оглянуться назад и подвести черту. Ровно год назад, в октябре 1894 года, он очнулся в Ливадии в чужом теле. Ровно год назад началось это невероятное, невозможное путешествие, изменившее и его самого, и, как он надеялся, всю Россию. Теперь, в октябре 1895 года, он хотел спокойно, без суеты, без министерских докладов, осмыслить сделанное.
Он отпустил секретарей, велел не беспокоить его до утра, заварил себе крепкого чая и сел за стол, на котором лежали две толстые тетради. В одну он записывал то, что считал успехами. В другую то, что не удалось или удалось не в полной мере. Он не собирался обманывать себя. Царь, который не умеет смотреть правде в глаза, перестаёт быть царём раньше, чем замечает это. И потому итог должен был быть честным.
Начал он с хорошего, и хорошего, к его собственному удивлению, набралось немало.
Первое и, возможно, самое важное: власть. Год назад он был никем, чужаком в чужом теле, окружённым людьми, которые готовили регентство и считали его мальчиком, не способным управлять империей. Сегодня он был самодержцем не только по титулу, но и по существу. Заговор великого князя Владимира Александровича рассыпался, не успев оформиться, и самый опасный из заговорщиков стал теперь исполнителем одного из самых деликатных его поручений. Придворная оппозиция, всё ещё ворчащая по углам, не смела поднять голову. Армия присягнула. Гвардия подчинялась. Министры, поначалу воспринимавшие его с насторожённостью, теперь работали в том темпе, который он задал, и, кажется, начинали входить во вкус. Власть его стала реальной, а не номинальной, и это было фундаментом, на котором держалось всё остальное.