Кирилл кивнул — не как племянник, а как император, принимающий доклад от подчинённого. И в этом коротком кивке, в этом сухом, деловом жесте, было больше реальной власти, чем во всех коронах и скипетрах, которые ему предстояло надеть через несколько месяцев.

Он повернулся к выходу. У дверей, словно изваяния, стояли Вельяминов и дежурные офицеры. Все они, судя по выражению лиц, уже знали, что произошло. Весть о кончине императора, вероятно, распространилась по дворцу с той скоростью, с какой распространяется только огонь в сухом лесу. При появлении нового государя все в коридоре, как один человек, — офицеры, врачи, священники, слуги — опустились на колени. Это произошло так быстро и так синхронно, что Кирилл на мгновение остановился, не зная, как реагировать. Он не был готов к этому, к этому внезапному, почти физически ощутимому переходу из одного состояния в другое, к этому морю коленопреклонённых людей, которые смотрели на него со смесью страха, надежды и того самого древнего, почти мистического трепета, который вызывают помазанники Божии.

Он заставил себя пройти сквозь этот строй молча, не опуская глаз. Он понимал, что от того, как он пройдёт эти первые шаги в роли императора, будет зависеть очень многое. Если он запнётся, если он растеряется, если он выдаст свою неуверенность — об этом будут говорить завтра, послезавтра, через неделю, и слухи эти, разрастаясь, как снежный ком, могут нанести его власти урон, сопоставимый с проигранной битвой. А битвы проигрывать он не собирался. Ни сейчас. Ни впредь.

Вернувшись в свою комнату — ту самую, в которой он проснулся сегодняшним утром ещё наследником, а вернулся уже императором, Кирилл подошёл к окну и долго стоял, глядя, как над морем, над тёмными силуэтами кипарисов, над всем этим древним, пропитанным историей Крымом догорает закат. Небо было багровым, почти кровавым, и это казалось каким-то странным, зловещим знамением, хотя он, человек рационального ума, не верил в знамения. Потом закат погас, и наступила та быстрая, южная, без сумерек, ночь, которая бывает только в этих широтах.

Он зажёг лампу, сел за стол и разложил перед собой лист бумаги. Это был тот самый лист, на котором сегодня утром он чертил свою схему сил и влияний. Теперь эта схема устарела. Теперь нужно было чертить новую, уже не политическую, а государственную. Список первоочередных указов, которые следовало подготовить в ближайшие дни. Список людей, которых следовало приблизить. Список проблем, которые следовало начать решать немедленно, не дожидаясь коронации. Потому что каждая отсрочка, каждое промедление, каждое «давайте подождём», произнесённое с благими намерениями, в итоге оборачивалось годами упущенных возможностей. Он знал это слишком хорошо. Теперь у него была власть, чтобы не ждать.