И вот, в середине декабря, когда петербургская зима окончательно вступила в свои права и Невский укутался в снежные сугробы, Кирилл собрал в Аничковом дворце то, что сам про себя называл «совещанием толстосумов». Приглашения были разосланы через министерство финансов: император просит господ промышленников пожаловать для обсуждения государственно-важного дела, касающегося лесоторговли. Отказаться от такого приглашения не мог никто, ни из почтения к трону, ни из делового любопытства, ни из опасения, что неявившийся упустит что-то важное и потом кусает локти.

В назначенный час в малую приёмную Аничкова дворца вошли одиннадцать человек. Это был цвет российского промышленного капитала: Савва Морозов, сухощавый, нервный, с лихорадочным блеском в глазах, за которым угадывались и острый ум, и опасная склонность к радикальным идеям; Людвиг Кноп, остзейский немец, прижимистый и основательный, создавший целую империю по торговле лесом и оборудованием для текстильных фабрик; братья Нобели, уже развернувшие нефтяной бизнес в Баку, но имевшие значительные интересы и в лесном деле; представители семейства Поляковых — железнодорожные подрядчики, привыкшие к огромным масштабам и огромным рискам; несколько крупных вологодских и архангельских лесопромышленников, чьих имён Кирилл до этого дня не знал, но кого Витте аттестовал как «серьёзных и надёжных». Все они расселись за длинным столом, переглядываясь с тем насторожённым ожиданием, которое бывает у людей, приглашённых на деловую встречу, чья цель им ещё не объявлена.

Кирилл вошёл без свиты, в простом сюртуке, с папкой бумаг в руках, и поздоровался коротко. Он не стал тратить время на церемонии. Подойдя к столу, он развернул карту северной России и начал говорить, с того самого, с чего начинал всегда, когда хотел, чтобы его поняли правильно.

— Господа, я собрал вас здесь потому, что Россия это крупнейший лесной собственник в мире, а торгует она своим лесом, как бродячий старьёвщик тряпьём: отдаёт сырьё за копейки, чтобы на эти копейки покупать то, что сделано из нашего же леса за границей. Положение это, с точки зрения государственного хозяйства, нелепое и унизительное. Я намерен его изменить. Не указами и не запретами, а созданием такого предприятия, которое сделает переработку леса выгодной, а вывоз кругляка просто глупым. И я предлагаю вам, лучшим промышленникам империи, стать соучредителями этого предприятия.

Он коротко изложил им суть замысла: построить на русском Севере, в районе Архангельска, большую лесоперерабатывающую фабрику. Не лесопилку, не кустарную мануфактуру, а именно фабрику: с паровыми сушильными камерами, с механизированными станочными линиями, с собственной электростанцией, с подъездными путями и причальными стенками для погрузки готовой продукции прямо на морские суда. Фабрика должна выпускать не только доску и брус, но и фанеру, паркетную клёпку, оконные и дверные блоки, мебельный щит, ящичную тару, телеграфные столбы, шпалы, всё то, что сейчас закупается Европой у Скандинавии и отчасти у Австро-Венгрии. Рынок сбыта: Франция, Англия, Нидерланды, Германия, Дания, возможно, даже Средиземноморье. Объём инвестиций он оценивал примерно в пятнадцать-двадцать миллионов рублей на первом этапе, сумма по тем временам огромная, но не фантастическая, вполне сопоставимая с тем, что те же люди вкладывали в железные дороги или нефтяные промыслы.