— Ты давно служишь тут? — выдохнул он ему в лицо.

Паренек, у которого от ужаса тряслись побелевшие губы, только невразумительно мычал. Он смотрел на убийц и тела тех, с кем еще вчера сплетничал на кухне. Добрята встряхнул его, и голова бедняги начала бессильно мотаться из стороны в сторону.

— Жить хочешь? — услышал слуга.

— Хочу! — прошептал он. — Третий год служу.

— Где остальные слуги? — спросил его Добрята.

— Так… это… на вилле же, за городом, — бессмысленно моргая глазами, ответил слуга. — На той, где покойный король Гунтрамн охотиться любил. Нас мало сейчас, его величество нечасто приезжает.

— Виттерих, — повернулся Добрята. — Возьми десяток парней и этого с собой, он дорогу покажет. Скачи на эту виллу. Всех слуг перебить, добро, какое приглянется, везите в лагерь.

— А с городом что будем делать? — поинтересовался гот, на лице которого засыхали капли чужой крови.

— Сожжем, — хищно улыбнулся Добрята, в жилах которого бушевал огонь. — Пусть вся Галлия знает, что будет с теми, кто закрывает передо мной ворота.

Он вышел на улицу, где воины хуни и мораванские полукровки, на время забывшие о том, как они ненавидят друг друга, с хохотом тащили чужое добро, насиловали женщин и поджигали дома.

— Не щадить никого! — орал Добрята, который скакал по городу и рубил горожан, который имели несчастье попасть ему на глаза. — Под нож бунтовщиков! Вся добыча ваша!

— Кху! Кху! — восторженно орали воины.

— Останови это, король! — епископ Дезидерий, босой и с крестом в руке, шел по улице, и никто не смел остановить его. Даже авары не любили убивать чужеземных шаманов. На лице старика была написана решимость и смирение. Наказание господне сошло на город, и он принял его, как подобает христианину.

— Вы мятежники, — выплюнул Добрята. — И вы будете наказаны.

— Ты так молод! — изумился епископ. Он даже забыл то, что хотел сказать, а на его лице отразилось понимание и ужас. — Святой Мартин, помилуй нас!

— Получи, старая сволочь! — Добрята махнул мечом, разрубив епископу ключицу.

— Проклинаю тебя, отродье Сатаны, — прошептал епископ и упал, заливая темно-вишневой кровью сухую, словно камень, землю. — Самозванец проклятый!

Добрята поскакал в лагерь. Его разбили в монастыре, стоявшем неподалеку от городских ворот. Туда тащили добычу, которую потом разделят по жребию. Туда же снесли горы оружия и доспехов, снятых с убитых франков. Там пленные римляне, которых нагнали из окрестных деревень, готовили пир, на который резали всю скотину, что была в округе. Тысячи всадников изрядно проголодались. Из монастырских подвалов выкатывали бочки с вином. Оттуда же тащили окорока, сало и связки лука. В огромных котлах варили мясо и каши, а воины черпали вино из бочонков, днище которых безжалостно выломали топорами. Авары, привычные больше к кумысу, пили жадно, заливая вином грудь. Они черпали его кубками, мисками и даже шлемами, если поблизости не находилось ничего подходящего. Многие и падали тут же, упившись до потери сознания.