Набравшись решимости, Альба порывисто шагнула к отцу и обняла его. Тот в ответ крепкo прижал дочь, глубоко вздохнул и тихо проговорил:

— Ты стала такой взрослой! Красавица, настоящая королева… И так похожа на мать! — Он немного отодвинул её, придерживая за плечи, вгляделся в лицо.

— Не могу сказать, что меня это радует, — Альба недовольно поморщилась. — Моей матерью была кормилица.

— Прости меня. Прости, девочка… — он качнул головой, мягко коснулся ладонями её щёк, опять взял за плечи.

— Я же писала тебе, что не сержусь и мне не в чем тебя винить. Благодаря тебе у меня самый замечательный муж, — она опять оглянулась на Рауля, который уже отошёл с сыном чуть в сторону, к стене, чтобы не мешать разговору и заодно отвлечь Мануэля. Кажется, рассказывал что-то про устройство крепости, и сын внимал с большим интересом.

— Есть, — возразил бывший король. — То, что он оказался хорошим человеком и что у вас такой мир в семье, это не моя заслуга, это вопреки, — вздохнул он и жестом предложил сесть обратно на скамейку. — У меня было время обдумать свою жизнь и многое осознать. Я всякого натворил, ну да это жизнь, оно и понятно. Но перед тобой и перед Луизой я очень виноват, и это тяготит сильнее всего. У неё уже прощения не испросишь, только там, на высшем суде, а перед тобой я дважды виноват, — он обеими рукaми взял её ладонь. — Хорошо, что ты приехала, я бы не стал этого писать. Это я виноват в том, что вышло из моего брака. Когда я женился, Луизе не было двадцати, а мне — уже за тридцать. И я не приложил усилий, чтобы как-то с ней сблизиться. Хотя матери своей на её смертном одре поклялся не повторять ошибок отца, не ранить жену изменами и прожить с ней до самой смерти. Не сдержал клятвы, видишь, вот и Бог наказал! Единственное дитя в законном браке, а я ведь всё надеялся… Луиза тогда оказалась одна, в чужой стране, никому не нужная, а я… В общем, я виноват, что она не была тебе матерью. Меня она ненавидела оправданно, ну и тебе тоже досталось из-за меня… — говорил он скомканно, нетвёрдо, то и дело сбивался.

— Мне қажется, это был и её выбор тоже, — возразила Альба, хмурясь.

— Её вина несоизмеримо меньше, ну да Богу всё ведомо, я там уж отвечу скоро. Дослушай, упрямая, — улыбнулся он уголками губ. — Я уже к концу начал понимать, что сделал неправильно и почему, сожалел, даже думал, как искупить, а сам потом и тебя предал. Εдинственное своё дитя, беззащитное и ни к чему не готовое! Сбежал, отдал под честное слово… Как будто сам его тогда не давал, а ведь перед Богом клялся! — вздохнул он тяжело. — Прости старого труса. Всё ведь повторилось, я это видел и самое дорогое бросил…