лицом, короткая стрижка, младшая чуть поменьше ростом, с длинными волосами, и она улыбнулась ему, когда сестры усаживались за стол. Никто не перекрестился перед едой. Никто не прочитал молитву. Все приступали к еде, когда хотели, и заканчивали, когда хотели, а главное, ели то, что хотели. Лев ограничился в это первое утро хлебом, намазав его медом. Запивал молоком, водянистым на вкус. Разговор вращался вокруг визита новоприбывших к главному врачу. Господин Раду авторитетно заверил, что врач очень молодой и что его надо поддерживать. Он советовал новичкам заранее продумать, какие лечебные меры им необходимы. Главный врач, мол, практикует экономный курс, получаешь не больше, чем раньше; само собой разумеется, самое лучшее. Ему, сказал господин Раду, удалось вытребовать для себя и для жены массажи, магнитотерапию, а также травяные ванны. Только его добавление «ежедневно» произвело на слушателей должное впечатление. Господин Раду, кажется, не собирался больше отдавать деду все время, отведенное на разговоры. Ферри несколько раз пытался перепахать просеку беседы, установившейся за столом. Он попробовал сделать это с темой погоды, потом с недостаточной освещенностью в коридорах, но так и не прорвался на авансцену. Раду завладел всем временем завтрака. Кого все это вообще не интересовало, так это «художника». У него был такой вид, будто он плохо спал. А может, и его гальванизировали. Что выражало лицо главного врача, которое заметил Лев? Удивление? Усмешку? Скуку? А еще эта улыбка, заученный, привычный жест, нечто среднее между «входите» и «убирайтесь». Он предстал весь в белом. Белые брюки, белый верх, белый халат. Лев еще никогда не бывал у врача. У него колотилось сердце, он не знал, куда себя девать. Помещение, если не считать растение, безотлагательно требующее полива, не имело ничего лишнего; на письменном столе рядом с журналами и книгами стояла пишущая машинка. На стене висел портрет Чаушеску. — Давай садись, — сказал врач, и Лев присел на кушетку. Его голые ноги тотчас прилипли к ней. Без дальнейших вопросов врач начал осматривать Льва. Заглядывал ему в уши, прослушивал сердце, смотрел горло, светил в глаза. Еще никто ни разу не заглядывал Льву ни в уши, ни в горло, ни еще куда-либо. Он пытался прочитать имя, вышитое на халате, но буквы не складывались. Покорно закрывал глаза, поднимал руку, поворачивал голову, задирал майку. — Так больно? — спрашивал врач, нажимая на разные места живота. Лев отрицательно мотал головой, хотя, конечно, было больно. — А так?